Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(24) Человек с гармошкой


От железнодорожной станции километров пять до нового лагеря шли пешком. Три барака, обнесенные колючей проволокой, стояли у подножия горы. Сюда привели нас. С какой целью создавался здесь лагерь, никто не знал. Вокруг – тишина. Появлявшиеся изредка эсэсовцы не кричали и, казалось, не обращали внимания на узников.

– Здесь будет легче, – сказал Сухожек, старичок из Познани. – Видите, как они ведут себя.

Узники концлагеря Редль-Ципф (другое название – Шлир) работали над перестройкой конфискованной пивоварни под военное предприятие (расширяли штольни, прокладывали железнодорожную колею и др.). На фото (1950 г.): часть сохранившейся инфраструктуры этого военного предприятия – загрузочный бункер для ракетных двигателей V2 и жидкого кислорода. Источник: www.schlier.at
Концлагерь Редль-Ципф

– Не хвали хозяина, когда входишь в дом, а хвали, когда идешь из дому, – ответил ему другой поляк.

Тут же мы случайно увидели за крайним бараком сваленные в кучу десятка полтора трупов.

– Эй, камрад, – позвал Медведев Сухожека, – посмотри-ка легкую жизнь.

Всем стало ясно: этот лагерь ничем не отличался от тех, которые мы испытали на собственной шкуре.

Из нашей пятерки здесь оказались трое – Медведев, Макаренко и я. Нас вместе с сотней других узников поместили в недостроенный барак – четыре стены без крыши. Ночью пошел снег. Никто не спал. Со стороны, видимо, жутко было смотреть на прыгающую толпу – мы грелись.

Утром повели на работу. Вместо снега теперь моросил дождь. Промокшие до нитки, дошли наконец до каких-то штолен в горах.

Вход в одну из штолен, в которых работали
узники Редль-Ципфа. Источник: www.schlier.at

Концлагерь Редль-Ципф – Эти штольни будем делать выше и длиннее, – сказал нам цивильный мастер, – а потом бетонировать.

В штольнях теплее. Охранявшие нас эсэсовцы остались у входа: из штольни уйти некуда, сквозь Альпы не пролезешь.

К этому времени силы начинали изменять и мне. Ослабли руки, с трудом передвигал я опухшие ноги.

– Я тут одного встретил, – сказал мне Иван, – хороший парень.

– Не проводник в Югославию?.. – пошутил я.

– Нет, наш, русский, он сюда раньше прибыл.

– Откуда?

– Родом из Ленинграда, а сюда из Маутхаузена.

Вечером мы познакомились. А после ужина Иван тихо сказал:

– Мы с ним нашли лазейку...

– Где?

– Во всех штольнях, – ответил Иван, – есть трубы, они идут на поверхность горы. Через них можно выбраться на волю.

– Высоко лезть по трубе? – спросил я.

– Метров двадцать-двадцать пять.

Весь вечер ходил я сам не свой. Опухшие ноги и руки, общая слабость... «Двадцать метров карабкаться по трубе вверх – это мне не под силу», – думал я. Опираясь на спинки кроватей, я попытался подержаться на руках, но не смог, руки безвольно подламывались.

– Иван, – сказал я наутро, – я не пойду: не смогу...

– Ну, что ты! – успокаивал он. – Пойдем вместе, не бросим.

– Нет, не смогу, – ответил я, – ноги еле таскаю. Сам не смогу идти – и вы попадетесь со мной.

– Тогда я тоже не иду, – сказал Иван.

К вечеру я все-таки решился бежать. Отработав дневную смену, мы вчетвером – Медведев, Макаренко, я и ленинградец – пристроились к колонне, которая шла в ночь. Но на работе нас разделили.

Я попал работать к бетономешалке, которая находилась метрах в пятидесяти от штольни. Их посылали в штольню. Уйти мне нельзя – эсэсовцы не спускали глаз.

– Идите втроем, – сказал я Ивану на прощанье.

– Может, попробуешь? – сказал мне Иван.

– Ты же знаешь, чего может стоить это: заметят, что пошел – вам и мне несдобровать. А упаду из трубы, увидят – тогда все.

– Чего стоите? – заорал на нас мастер. – Быстро на работу!

– Ну, прощай, друг, мы все же рискнем, – Иван скрылся в штольне.

Так мы расстались. Помню: несмотря на окрик немца, Иван пошел спокойно. Вот он повернулся и, мне показалось, позвал меня...

Более двух лет мы были вместе, старались помогать друг другу...

Бетономешалка гудела, вороша гравий, и что-то страшное было в ее гудении. Хотелось взлететь над этими проклятыми штольнями, догнать друзей и идти вместе с ними.

Кружилась голова. Перед глазами – ямки от прикосновения пальцем к ногам, налитым водой. Они не выходят из головы, эти проклятые ямки.

«Ну, ничего, – думал я, – Иван уйдет. Он вынесет все. Расскажет там, дома...».

– Самое страшное, – не раз говорил он, – это пропасть без вести. Спокойнее умирать, когда уверен, что о твоей гибели кто-то знает.

В двенадцать часов ночи нас, как всегда, построили на получасовой перерыв, во время которого выдавали поллитровую банку кислой капусты. Пересчитав узников, старший охраны с толстой шеей и широкими скулами пробасил:

– Троих нет!

Пересчитали еще и еще: узников действительно не хватает.

Нам объявляют:

– Разойтись и искать по всем штольням, возможно, они где-нибудь спят, проклятые лодыри!

Одна из штолен, в которых работали узники
Редль-Ципфа. Источник: www.schlier.at
Концлагерь Редль-Ципф
Мы разбрелись в разные стороны. Переходя из одной штольни в другую, я осторожно взглядывал на трубы, ведущие на поверхность горных прилавков, в которых были прорыты штольни. Работа не возобновлялась до утра. Перед рассветом к нам прибыли лагерфюрер, рапортфюрер, эсэсовцы с собаками.

Лагерфюрер с пистолетом бегал перед строем:

– Перестреляю всех, проклятые собаки! Где трое?

– Кто они? Русские, скорее всего! – орал рапортфюрер.

Как они могли уйти? На этот вопрос эсэсовцы не находили ответа, и это больше всего их бесило.

До окончания рабочей смены нас привели в лагерь. На площади построили всех узников. В каждую смену водили работать один барак. Перекличку начали с ночного, в котором стоял и я. Все его жильцы оказались налицо.

– Значит, трое были из дневной смены. А в ночь пошли специально, чтобы убежать, – сказал рапортфюрер.

Началась перекличка третьего дневного барака, в котором жили мы.

– Медведев Иван! – кричит писарь.

Тишина.

– Миронов Антон!

Тишина.

– Макаренко Григорий!

Тишина.

– Назаренко Иван!

– Я!..

Эсэсовцы бегом устремились ко мне. Удары по голове, по лицу, пинки. Меня волокут на середину площади. Глаза лагерфюрера налиты кровью, губы дрожат:

– Как ты, собака, оказался в ночной смене?!

– Где три твоих друга, бандит?!

– Говори, большевистская зараза!

Кровь капает с подбородка на грудь. В глазах туман, кружится площадь.

...Очнувшись, открываю глаза: писарская комната, я на полу у порога. В комнате рапортфюрер, эсэсовцы, врач из заключенных, старший лагеря – тоже узник. Заметив, что я открыл глаза, рапортфюрер говорит:

– Смотрит уже. Поднять!

Старший лагеря и врач бросаются ко мне, поднимают, подводят к столу.

– Где трое? – рапортфюрер бьет меня резиновой палкой.

– Не знаю, – говорю я по-немецки. – Не видел их.

– Ах, он и по-немецки говорит, – шипит рапортфюрер. – Этот бандит, если не убежал сегодня, убежит завтра.

Старший лагеря Магнус кричит:

– Скажи, проходимец, ты знаешь, как убежали те?

– Не знаю, – снова говорю я.

Ноги подкашиваются, я падаю, но меня держат под руки: справа врач, слева Магнус.

– Стой! – кричит Магнус. – Стоять не можешь, а бежать...

– Я болен и бежать не собирался.

Разбитые губы мешают мне говорить.

– Зачем ты пошел в ночную смену? – в глазах рапортфюрера злые огоньки. – Чтобы две смены подряд работать на Германию?..

«Зачем я пошел? На этот вопрос надо ответить, но как?»

– Ведь ты же болен? – не дает мне думать рапортфюрер, но эти секунды помогают мне найтись:

– Да, я болен, в штольнях тепло...

– Значит, ты пошел погреться и попутно отработать смену? – зло, с иронией говорит рапортфюрер.

Эсэсовцы громко смеются.

– Я хотел ночью побыть в теплой штольне, а днем спать в свободном бараке. Наш без крыши, а снег...

– А ты не знал тех троих? – спрашивает рапортфюрер.

– Нет, – отвечаю я, – здесь заключенные из разных лагерей, и я еще мало кого знаю.

– В какой команде ты работал?

Этот вопрос рапортфюрера спас меня.

Группу узников, работавших около бетономешалки, называли «вальдкоманда»*, потому что она располагалась среди десятка деревьев, это в противоположной от штолен стороне. Рапортфюрер не знал мест работы узников точно, но в какой стороне какие команды работают, ему было известно. Когда я сказал, что ночью работал в вальдкоманде, он был обезоружен.

*Лесная команда.

– Постойте, господа, – сказал он, отваливаясь на спинку стула, – но ведь это же не штольни?

Эсэсовцы молчали.

– Отпустить в барак, – приказал рапортфюрер.

Магнус вывел меня из писарской комнаты. В коридоре барака толкнул.

– Сам дойдешь.

Опираясь о стенку барака, я добрался до своей койки. У порога лежало пять трупов. В бараке никого не было... В голове, в ушах шум... Словно сквозь сон, слышу разговор: это пришли за трупами. Очевидно, из Маутхаузена прибыла машина. На ней увозили отсюда мертвых, чтобы сжечь в крематории, которого здесь не было.

Скоро и за мной приедут вот так же...

Вспомнились мать, отец, сестры. Как они там? Сестры теперь большие... А отец, наверное, на вопрос обо мне отвечает: «Пропал без вести»...

Отец всегда мало говорил. Бывало, в детстве, поднимем в доме шум, он повернется, негромко скажет: «Ну-ка, вы»...

Укрывшись с головой, вспоминаю. Маленький поселок Тулай в Алтайском крае, красавица Алма-Ата, школа, университет. Любимая учительница...

Проснулся вечером, когда узники вернулись с работы.

– Что, Иван, жив? – возле моей койки стоит поляк.

– Жив...

Меня окружают, спрашивают, как били, как допрашивали.

– А те трое – твои друзья? – интересуются некоторые.

– Я их не знаю, – говорить правду опасно. И здесь могут оказаться предатели. – Нет, я их не видел. Тут разве запомнишь всех.

В барак внесли котлы с горькой жижей, раздают хлеб. Начинается ужин. Над непокрытым бараком зажигаются звезды. Узники жуют суррогат хлеба, запивают из мисок. Говорят тихо, коротко.

К нам входит заключенный немец. У него зеленый винкель, который носят уголовные преступники. Он был певцом до заключения. В концлагере сидит давно, но, судя по упитанной физиономии, неплохо приспособился. Бывший певец направляется ко мне:

– Как себя чувствуешь, русский? – он протягивает мне сверток, присаживается на кровать.

– Известно как, – отвечаю ему.

– Я рад за тех троих, – говорит он. – Они сейчас на свободе.

Это говорит человек, который носит зеленый винкель и имеет в лагере толстую морду. Что-то не нравится мне в нем. Я молчу.

– А как они ухитрились, а? – обращается он ко мне. – Ты вот тут съешь хлеб с паштетом... Как, говоришь? Куда они пропали?

– О ком вы говорите?

– Ну, что ты, маленький, не понимаешь? – в голосе его звучат нотки нетерпения. Он хочет узнать. Мне все ясно.

– Я совсем не знаю тех троих.

Провокатор делает недовольную гримасу.

– Я же свой человек! Чего боишься?

– Не боюсь, но действительно не знаю их.

Гость неожиданно встает. Чувствую, что не убедил его.

– Просто видел их, иногда говорил. Но кто они, не знаю.

– Ну хорошо, поправляйся.

Так никто и не узнал в лагере, каким путем убежали трое русских.

В воскресенье меня вызвали в писарскую. Рапортфюрер самодовольно ухмылялся.

– Сейчас тебе придется совершить одну интересную прогулку, – с этими словами мне на шею надели цепь, на ней доска с надписью: «Я хочу в отпуск».

Эсэсовцы громко смеются. Меня ведут на площадь, где выстроен весь лагерь.

– Марш! – командует рапортфюрер.

Я, с трудом волоча ноги, иду перед строем узников. Эсэсовцы, схватившись за животы, хохочут. Узники стоят, словно изваяния. Корчат улыбку лишь некоторые блоковые и их прихлебатели.

Шествие закончено. Меня ставят на возвышение против кухни. Писарь на немецком языке читает приказ:

– За нарушение лагерных порядков и попытку к бегству заключенного № 13165 наказать: высечь перед строем. За лагерь на работу не выводить. Во время вечерней и утренней проверок, а так же на все рабочее время, ставить отдельно у столба возле кухни.

На площадь выносят скамейку. Навестивший меня накануне бывший певец берет в руки палку.

– А ну, Карл, – говорит ему рапортфюрер, – покажи, за что ты хлеб жрешь.

...В тот день я очнулся под вечер. Возле меня стоял чех Иржа Беран из Праги. Я и сейчас помню его пражский адрес: Винная, 44. Он подал мне порцию хлеба и кофе.

– Вот, подлецы, что наделали. Неужели мы не расплатимся с ними за все, – вздохнув, сказал он.

Прошло несколько дней. Я стоял у электрического столба возле кухни. Работники кухни, пробегая мимо, совали мне кто картошку, кто кусок хлеба. Когда на площади не было эсэсовцев, я незаметно ел.

Прошло недели две. Узники умирали, и в рабочих командах стало не хватать людей. Однажды утром цивильный мастер, подойдя к рапортфюреру, сказал:

– Мне нужен один.

Рапортфюрер глянул в мою сторону, а затем, махнув рукой, крикнул:

– Иди сюда!

Я подошел.

– Пойдешь на работу за лагерь, но смотри, – он погрозил кулаком, – больше не выкрутишься.

В штольнях многое изменилось. Стены и потолок были забетонированы, кругом стояли станки, лежали трубы разных калибров. Я оказался в команде, которая сваривала трубы. Меня заставили помогать цивильному с электросварочным аппаратом. Закуривая во время перерыва, он спросил:

– Русский?

– Да, русский.

– Откуда?

– Сибирь знаешь?

– Ах, мой бог, так далеко! Знаю.

Я придерживал трубу, он сваривал. Перед концом работы он, оглядываясь, подал мне сверток:

– Кусочек хлеба, съешь. Осталось.

На другой день, перед началом работы, он отвел меня за станки:

– Я старый коммунист. Меня зовут Макс. Вот смотри, – с этими словами он показал мне маленький портрет-значок Тельмана.

Я не знал, верить Максу или нет, боялся провокации.

– Возьми, съешь, – он снова протянул мне сверток. – Нас четверо в семье: жена и двое детей. Сегодня все полученное по карточке разделили на пятерых. В семье теперь у нас пятеро.

– Спасибо... – сказал я. – Большое спасибо. Вы знали Тельмана лично?

– Я не был его другом, но я видел его много раз. – Макс оглянулся. – Ты старайся меньше работать, нет эсэсовца – сиди, покажется – шевелись. Не вздумай меня стесняться. Будь сыном моим.

Мы приступили к работе. Я делал несколько попыток помочь Максу, но он, отстраняя меня, говорил:

– Сиди, будешь работать после, когда фашистам придет конец.

Первые дни я все-таки был осторожен с Максом. Но каждый новый день убеждал меня в искренности его слов и поступков.

– Когда Гитлер захватывал власть, – сказал мне однажды Макс, – стоял вопрос: он или мы, коммунисты. И вот видишь, теперь мы в подполье. А многие попали в концлагери.

Макс подолгу слушал мои рассказы о Советском Союзе. Работали мы с ним около двух месяцев. Все это время я был пятым членом их семьи.

Однажды остановившемуся возле нас эсэсовцу он сказал:

– Этот русский – сообразительный юноша, он мне отлично помогает.

– Хорошо, – сказал эсэсовец, поправил фуражку и пошел прочь.

Макс хитро подмигнул мне:

– Тупой чурбан. Скоро таким конец.

Он достал из кармана сверток, подал мне завтрак:

– Ешь, Иван, поправляйся, вернешься на родину – вспоминай Макса, – он показал газеты. – Тут сообщается, что немцы всюду отступают.

– Прямо так и пишут? – спросил я.

– Пишут, что «плановое отступление», – ответил Макс. – Гитлер говорит, что скоро немецкая армия начнет наступление с новым оружием.

– А что это за оружие?

– Не знаю... Наверное, чепуха, опять на испуг хочет взять.

За два месяца работы с Максом я поправился: пропала опухоль на ногах, исчезли мешки под глазами.

– Как идут дела? – громко спрашивал он меня каждое утро.

. – Ничего, пока хорошо, – отвечал я.

– А ну-ка покажи ноги.

Макс давил пониже колена. Пробовал, есть ли опухоль.

– Браво, Иван, браво, теперь вернешься на родину!

– Спасибо, Макс. Большое спасибо тебе!

– Вот наша семья, – он показал мне фотокарточку, на которой были сняты его жена и дети.

Однажды я простудился, у меня на шее появился чирей. Пришлось пойти в лагерную больницу. В очереди ко мне подошел русский, который работал здесь подметальщиком.

– С чем пришел?

– Вот чирей на шее, – повернувшись, показал я ему.

В комнате, где принимали врачи-узники, кто-то неумело пиликал на гармошке.

– Что это, гармошка? Откуда? – спросил я.

– Да кто-то принес, – ответил русский, – а играть не умеют, может, ты выручишь?

– Когда-то баловался, – сказал я.

– А ну попробуй, это же кусок хлеба, – подметальщик скрылся за марлевой занавеской.

– Тут один русский, – услышал я, – умеет играть. Разрешите.

Врач-узник из немцев вышел из приемной.

– Вот этот, – показал ему русский.

– А ну, пойдем пробовать, – пригласил меня врач. ~ Посмотрим, что ты умеешь.

Илья Назаров играет в лагере на гармошке
Рисунок узника М. Баича

Илья Назаров Гармошка двухрядная, немецкая. Я взял несколько аккордов.

– Он играет! Сразу видно, – воскликнул врач. – А ну, сыграй что-нибудь русское...

– Что так долго думаешь? – поторопил врач-чех. – Играй что-нибудь скорее, легче на душе станет.

Хоть и плохо слушаются пальцы, но знаменитая тогда «Казачья песня» получается. Фантастически торжественно звучит в фашистском аду боевая советская музыка.

Ожидающие приема врача заглядывают в приемную, улыбаются. Забывая обо всем, играю все громче и смелее. Врач-чех указывает пальцем:

– Выйди туда, к больным, пусть все послушают.

Иду. На деревянных кроватях поднимаются больные. Они в такт песне кивают головами. Некоторые жестами показывают: молодец!

– Еще сыграй, – просят многие.

– А ну, давай русскую плясовую! – кричит человек с опухшим лицом с кровати в углу.

И не верится мне, что из-под клавишей льются разудалые звуки русской пляски, как, наверное, не верится и другим. Может быть, поэтому все так внимательно и слушают, просят играть еще и еще. Они словно боятся, не во сне ли все это?!

– А, пся крев*, куда ни шло! – с кровати соскакивает худой, бледный поляк. Он под дружный смех пускается в пляс.

*А, собачья кровь! (польское ругательство).

– Сейчас дух отдашь, скелет! – кричат ему.

– Все равно! – отвечает он и, остановившись, поет:

На гармошке парень грае
Песни голосистые.
На Сибири на далекой –
Бабоньки огнистые.

– Мощи святые, а тоже – огнистых баб, – смеется врач-поляк, и ему дружно вторят больные.

Одну за другой играю русские песни. Меня подзывает итальянец. Он протягивает мне худую руку:

– Спасиба, – говорит он по-русски, – большая спасиба...

Он просит повторить одну песню.

– Какую? – перебираю мелодии проигранных песен.

– Эта, эта, – говорит Савино Лапитузо, коммунист из Рима, когда я заиграл «Во саду ли, в огороде».

Он внимательно слушает, а затем тихо, растягивая слова, басит:

– Корошо, очень корошо. А эту не сыграешь? – Савино насвистывает итальянскую мелодию.

Я пытаюсь подобрать ее. При каждом удачном звуке он оживляется:

– Так-так, правильно!

– Ну что, начнем лечиться? – говорит врач-чех.

– Пусть играет! – кричат больные.

Забыв про свою болезнь, я играл больше часа.

– Ахтунг! – крикнул кто-то у двери.

У меня выхватили из рук гармошку, врачи побежали в приемную, больные бросились по своим местам. Вошел эсэсовец, шеф больницы.

Он прошел вдоль кроватей, вышел в приемную. Брезгливо морщась, закричал на врачей:

– Не делайте здесь курорт! Эти кретины от работы отлынивают.

К врачу подходит опухший поляк.

– Ишь, разъелся на дармовых харчах, лодырь проклятый! – эсэсовец говорит без иронии.

Врачи-узники молча осматривают больных. Эсэсовец смотрит кругом, кричит:

– Сейчас все помыть, навести порядок, чтобы блестело!

Ни на кого не глядя, он ушел.

Мне разрезали чирей, залепили рану пластырем.

– Вечером приходи в первый барак, – сказал врач-поляк, – поиграешь.

– В ночь я иду на работу.

– Мы попросим писаря, чтобы тебя перевели в дневную команду, к нам.

Через два часа в наш барак явился писарь:

– Где русский гармонист? Собирайся, будешь жить в другом бараке. Работать будешь в лагерной команде.

Так ушел из моей жизни Макс. Спустя неделю меня отыскал поляк Сухожек.

– Мастер Макс спрашивал о тебе.

– Скажи ему, что у меня все хорошо.

– Он спрашивал, почему не приходишь работать?

Я рассказал поляку, как меня перевели в лагерную команду.

– Ты сейчас работаешь с Максом? – спросил я его.

– Да.

– Ну и как?

– Это очень хороший человек.

Мы сблизились с Сухожеком. От него я узнал о мальчике, который умер в петле в Винернойштадте. Звали его Юрой, родом он был из-под Смоленска. Когда туда пришли фашисты, ему было не более двенадцати лет. У мальчика было два младших брата. Отец находился в армии, дети жили с матерью. В их дом поселили фашистского офицера. Он занял горницу, мать с детьми спала на полу. Все время немец был занят сбором посылок, которые почти ежедневно отправлял в Германию. Но однажды из ящика, который он приготовил для посылки, младший братишка Юры сделал жилье для щенка. Утром солдат сорвал со спящих детей одеяло и с красным от злобы лицом заорал на ломаном русском языке:

– Хто ящик украль?!

Перепуганные дети со страхом глядели на изверга. Солдат рванул за руку Юру и ударил его палкой. На крик мальчика вбежала со двора мать. Она бросилась к Юре, встала между ним и фашистом.

– Не смейте трогать ребенка!

– Вон! – заорал офицер и толкнул мать.

Она ударилась головой о стенку, упала.

– Изверги! Людоеды! – крикнула она. – Беги, сынок, спрячься!

Юра, воспользовавшись тем, что солдат отвернулся, выскочил во двор и скрылся в сарае. Там у него хранились трофеи: пистолет, фонарик и граната. Взяв пистолет, мальчик влетел в дом и в упор выстрелил в фашиста. Тот бревном растянулся на полу.

– Что ты наделал! – крикнула мальчику мать. – Нас убьют. Всех! Куда мы теперь?!

– Бежим, мама, – мальчик помог матери подняться.

И всей семьей они скрылись из села. Долго прятались в лесу.

Как-то пришли к родным, чтобы попросить продуктов. А в это время в селе – облава. Хватали всех: взрослых, подростков для отправки в Германию. Схватили и Юру. В Германии он работал на ферме. Убежал. Дошел до Польши. Здесь его приютил Сухожек. Но провокаторы выдали Сухожека, и он вместе с Юрой попал в концлагерь.

– Хороший был мальчишка, – говорил мне Сухожек. – Смелый и умный хлопец. Родным сыном стал.

Каждый вечер я играл на гармонике. Однажды в субботу ко мне подошли несколько человек. Один из них сказал:

– Иван, сегодня пойдем веселить людей.

Вечером мы пошли с гармошкой по баракам. За полчаса до отбоя вернулись к себе.

– Вот, Иван, возьми, это для тебя, – поляк поставил передо мной мешочек.

Я заглянул: в нем кусочки хлеба, колбасы.

– Вчера выдавали посылки чехам и полякам, – сказал он, – а это для тебя... От нас всех...

Теперь уже и я мог поддерживать слабых. Но «музыкальная» жизнь вскоре закончилась. После завершения работ на штольнях нас перевезли в новый лагерь.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:14 MSK
Google