Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(6) Что такое Кладно?


Меня вызвали к начальнику тюрьмы. Старик ждал. Он молча встал и пошел к двери. Жестом показал, чтобы я следовал за ним. Дома, усадив меня на стул, чех положил руки мне на плечи, посмотрел в глаза и приглушенно сказал:

– Ну, Иванку, прощаться будем.

Жена его заплакала:

– Куда же их, ребятишек таких?!

– В Кладно, в политическую. Будем надеяться на лучшее. И там есть наши.

В Кладно! Тюрьма в Роуднице – перевалочная база живого груза. Здесь арестованные находились временно. Мы тепло попрощались, я тоже не мог сдержать слез. А назавтра нас действительно отправили по этапу, как очередную партию товара.

Кладно, большой промышленный центр под Прагой, встретил нас хмурым и пасмурным утром. Улицы были полны людей.

Чехи, с которыми нас «перегоняли» в политическую, вглядывались в лица прохожих, надеясь встретить знакомых.

Горожане спешили куда-то, украдкой кивали, улыбались нам; другие, согнувшись, пробегали мимо. Казалось, жизнь шла своим чередом.

Но «воля» выглядела нормальной только на первый взгляд. Суетливая спешка, разбитые окна, строгие худые лица, мостовые с выбитыми ямами – все говорило о той же тяжести, которая давила и заключенных.

Нас поселили на окраине города в каких-то наскоро построенных бараках. В большой массе заключенных нас, русских, было трое. С порога я увидел, что на нарах полусогнувшись сидит человек. Он смотрел куда-то в верхний угол камеры и похож был на слепца с открытыми глазами.

– Наздар! – сказал я.

Михаил и Василий тоже с ним поздоровались. Человек не шевельнулся. И вдруг, когда мы уже подходили к нему, он вскочил, кинулся к выходу, дико закричал, забил руками и ногами в дверь.

В сумасшедшем крике его можно было разобрать только два слова:

– Франтишек! Франтишек, отпусти, отпусти!

Человек захрипел, обессиленно присел у двери. Мы приподняли больного, перенесли на нары. Он долго лежал, как мертвый, не закрывая стеклянных глаз, не мигая. Позднее один чех рассказал нам, как били и пытали нашего соседа.

– А теперь гестаповцы не верят, что он сошел с ума. Они хотят получить от него еще какие-то сведения.

В камере вертелся какой-то наойливый человечишко. Он много говорил. Рассказывал о красавице Праге, часто повторял одно и то же. Все чехи, с кем нам приходилось встречаться, открыто выражали свою ненависть к фашистам. А этот говорил обо всем много и легко, но о фашистах мнения не высказывал. Он часто повторял:

– Москва ески!*
*Москва красива!

Но почему-то с первых минут между нами установился холодок – мы не верили ему. Позднее стало известно, что это «подсаженный» провокатор, который пытался разыгрывать простачка.

Через три дня нас перевели в так называемую политическую тюрьму. Огромный зал – до войны это спортивный клуб. В первые дни оккупации гитлеровцы посадили в него неблагонадежных чешских офицеров, и они в шутку назвали зал «офицерским собранием».

Здесь собрались люди всех сословий и званий: рабочие, крестьяне, интеллигенты, пролетарии и капиталисты.

Помню, один «крестьянин», выпятив грудь, несколько раз подходил к нам и хвалился:

– Я урядником был в деревне. У вас есть урядники?

Чехи с гордостью говорили о родине, расспрашивали нас о Советском Союзе, интересовались всякими мелочами. По таким разговорам со стороны можно было подумать, что в мире нет войны, что люди просто собрались побеседовать, поспорить, узнать что-то новое, интересное.

Распорядок дня был очень прост. Поднимали нас на заре, спать укладывали часов в десять вечера. В каждой нише зала был свой старший, старший был и над всем лагерем.

Обычно все просыпались по «команде» старичка-чеха, который обходил нары и тихо, вкрадчиво не говорил, а советовал:

– Вставайте, панове!

Заключенные вскакивали, бежали гурьбой умываться. Начиналась раздача «поливки» (супа), которую мы называли баландой.

Вскоре в тюрьму привезли еще троих русских: Ивана Медведева, Михаила Глазистова и Григория Макаренко. Мы познакомились и услышали обычную историю. Их поймали вместе, хотя убежали они из разных мест и в разное время.

Иван Медведев вырвался из лагеря военнопленных у французской границы, он прошел один всю Германию и Чехословакию!

Как-то ночью в лесу он набрел на маленький костер. Около огня двое говорили по-русски. Иван крикнул:

– Ребята, не бойтесь, я русский!

Но те кинулись наутек. Иван подошел к костру, позвал беглецов. Они долго ходили вокруг, приглядывались, не показываясь на свет. Потом, видимо, убедившись в безопасности, подошли. Познакомились. Михаил Глазистов и Григорий Макаренко оказались такими же беглецами из немецкого лагеря.

– Черт тебя знал – русский ты или немец, – миролюбиво оправдывался Михаил.

– Лучше побегать вокруг костра, чем жариться на нем, – улыбался Григорий.

– А я сразу на вас – не тронете, думаю. Свои. Чужие разве такой кострище разожгут?

Но природное чутье на своих подвело и Медведева. Назавтра они встретили на дороге человека. Иван смело подошел к нему. Попросил показать железную дорогу. «Разговор» длился долго, больше пальцами. Наконец незнакомец понял, что от него хотят. Повел их и прямо из рук в руки передал немцам.

Так они и попали к нам, в политическую. Особые симпатии у заключенных вызывал Иван Медведев, приземистый, косая сажень в плечах, сибиряк. Широкое мясистое лицо, глубоко сидящие под густыми бровями глаза делали его на первый взгляд суровым. Но это был веселый, сильный, жизнерадостный, находчивый человек. Он никогда не терялся. Чехи любили его. При первой же встрече окружили его, щупали мускулы.

– О-о-о! Как тебя звать-то?

– Медведев, – сердечно басил тот.

Иван и впрямь чем-то напоминал бурого хозяина тайги.

– Мэд-вэ-дэв! – стараясь запомнить, тянули окружившие.

– Все у вас такие в Сибири?

– А то как же! Я самый слабый, вот и попал к вам сюда, – и он слегка одного-другого шпынял своими кулаками-гирями.

– Ничего отвешиваешь, без обману.

Илья Назаров и Иван Медведев в 1961 г.
Илья Назаров и Иван Медведев
Мы подружились с Медведевым. И если у чехов возникал какой-нибудь вопрос о Советском Союзе, они говорили: «У тезок надо спросить». Все понимали, что речь идет о нас с Иваном.

Здесь мы дружно жили с чехами, умными и чистыми людьми, память о которых у меня в сердце навеки.

В первую неделю-две меня водили на работу в библиотеку. Утром с четником мы уходили километра за полтора от тюрьмы. Шли молча. Он ни о чем со мной не говорил. Но я видел, что это добрый человек. Перед зданием библиотеки четник всегда как-то виновато спешил открыть мне дверь в вестибюль, а сам по долгу службы оставался на крыльце, упрашивая:

– Ты смотри не утикни...

А «утикнуть» оттуда было нельзя. Толстые каменные стены, на окнах массивные решетки и вокруг люди, рабочие, вольнонаемные, как их звали – цивильные.

За все время я так и не узнал, зачем меня водили в библиотеку. Каждый день повторялось одно и то же: кто-нибудь из рабочих заводил меня за стеллажи, усаживал прямо на полу, доставал продукты и заставлял есть. После «обеда» подходили группой его товарищи, рассаживались кружком и просили рассказать о Советском Союзе, о себе. Мне же они говорили урывками услышанные вести с фронта.

– Ты не работай, не утруждай себя, силы надо беречь, – по-отцовски говорили мне цивильные.

Однако вскоре счастливые дни кончились. Вместе со всеми я попал на строительство какого-то стадиона. Мы рыли котлованы. Нас, шестерых русских, не разлучали.

Как-то парень-чех, веснушчатый, будто нарочно обрызганный коричневой краской, на ухо сказал мне:

– Иванку, будешь на работе, попросись со всеми русскими а уборную. Будку видел? Ну вот, заходите в нее. Там будут ждать вас.

К этому времени я уже мог говорить по-чешски и даже выступал «переводчиком». Я рассказал о разговоре с чехом своим товарищам. И назавтра, часа в четыре дня, после нашего обеда, Иван Медведев подошел к четнику и знаками попросил разрешения сходить в клозет.

Пойдем! – отвечает тот.

Иван толкует, что он не один, тот не понимает, и тогда Медведев показывает свое знание языков:

– Я не один, нас зекс* – и пальцем на нас.
*Шесть.

Четник вдруг покраснел и сердито заговорил:

– «Зекс, лекс», – немец нашелся, по-чешски говори, по-русски можешь, мы же славяне. Зекс?!

– Нас шестеро, есть, вот, – он показал на пальцах.

– Понимаю. Что ж, все сразу?

– Да. Чтоб не беспокоить вас потом...

– Ну, ладно. Пойдемте.

Один зашел в деревянную клетку, все остальные жмутся на ветру.

– Можно погреться?! – железнодорожная будка рядом.

– Можно, заходите.

Мария Братушкова (1872–1958),
организовавшая сбор еды для
русских пленников

Мария Братушкова Так, пока мы по очереди выходим и заходим в будку, проходит час-полтора. На второй или на третий день сидим мы в будке – и вдруг открывается дверь. На пороге немолодая женщина, среднего роста, миловидная. Высокий лоб обрамлен гладко причесанными, с редкой проседью волосами, Такими художники рисуют матерей. Большие глаза кажутся уставшими. Она улыбается, кланяется и говорит:

– Хорошо...

Мы в ответ тоже:

– Хорошо.

Она что-то сказала четнику, не переставая улыбаться.

– Ано!* – кажется, так ответил ей четник, а сам подозрительно оглянулся: не следит ли кто.
*Да.

По взгляду женщины, мягкому, сердечному, я понял, что нас ждет что-то приятное. А приятное связывалось у нас тогда с побегом и едой. О первом нечего было и думать, значит, нас ждало второе. И действительно, минут через пятнадцать женщина снова появилась на пороге, в левой руке принесла что-то большое, прикрытое шалью, переброшенной через плечо. Вместе с ней теперь бойко переступила порог старушка. У нее одна рука, вместо другой – пустой рукав. Старуха принесла большую корзинку. И снова та женщина:

– Хорошо?!

– Очень хорошо, – сказал Михаил.

Женщина быстро расставила на скамейке тарелки, разлила суп из кастрюли, старуха вытащила из корзины ломтики хлеба, маленькие кусочки колбасы.

– Брзо – быстро!

Четник тоже с напускной суровостью сказал:

– Брзо! Есть!

Для нас все это оказалось неожиданным, до слез трогательным, Мы быстро и жадно ели, а старуха, стоя у косяка, всплескивала рукой и восклицала:

– Ох, ох!

– Откуда, руссове?

– С Урала, из Сибири, из Казахстана, бабушка, – отвечал за всех Медведев, но мне приходилось переводить его слова.

– Ох, ох!

Женщины торопливо убрали посуду и как-то незаметно ушли. С тех пор почти в течение месяца ежедневно повторялся такой поход. К четырем часам Иван Медведев обычно подходил к четнику, а это были разные люди, и просил:

– Разрешите, пан четник, в клозет?..

– Ну, пойдем...

– Да я не один, нас...

И все начиналось сначала.

– Где вы берете все это? – спросил я у женщин. – На карточки же особенно не разойдешься.

– Чехи знают, что вы, русские, здесь. Со всего квартала собираем. Никто не отказывает, – женщина говорила, будто извинялась, не спуская глаз с четника.

А тот щурился, кивал головой: мол, мы об этом тоже знаем.

– Нашим-то помогают, посылки, передачи, а вам, сердечные...

Четник оглядывался и не переставал кивать головой.

Но раз мы провалились. Медведев попал на белобрысого четника, который всегда держался особняком. Его не любили в лагере. Мы с трудом уговорили четника – он пошел. Но в будку нас не пустил:

– Работать надо! Здесь не прогулки.

Мы ежились на ветру. У каждого в уме было одно: хотя бы не пришли женщины. Наверное, он знал о наших походах, потому что, увидев женщин, что-то крикнул им. Старуха подошла к четнику, он приподнял тряпку с корзины и замахал рукой, закричал. Стоял он к нам спиной. Мы руками показывали женщинам, чтобы они уходили, а сами кланялись и благодарили их. Послышались слова четника: он угрожал, кричал, что это может кончиться плохо. Я на всю жизнь запомнил растерянные, испуганные лица женщин. Они ушли.

Конец дня и ночь мы провели в тревоге. Переживали за женщин: чем это действительно может кончиться для них?

А наутро нас ошеломила команда четника-лейтенанта, командира охраны тюрьмы:

– Все русские выходите строиться!

«Неужели вчерашнее?» – тревожно подумал каждый из нас.

Офицер потребовал, чтобы мы выравнялись, затем вывел нас во двор тюрьмы. Прямо перед окнами нам выдали тряпки, ведра, щетки и повели к двухэтажному зданию.

– Живо!!!

Всем нам стало ясно, в чем дело. Сегодня седьмое ноября, и в этот день именно русских решили заставить натирать паркет! Разве можно найти большее издевательство над советскими людьми?! Но мы счастливо ошиблись.

На втором этаже нас ввели в комнату с большими окнами. Поручик приказал положить щетки. Медведев шепнул:

– Что ж, потрудимся.

Мне показалось, что он о чем-то догадывается.

Поручик открыл двери соседней комнаты и вежливо попросил:

– Входите, пожалуйста!

Мы растерялись: посередине комнаты стол, на нем бутылки вина, закуски, пиво...

За столом несколько офицеров-четников. Они встали навстречу, радушно и крепко пожимали нам руки.

– Не бойтесь, – говорили они, – мы не фашисты, и это не провокация. Вот посмотрите сюда, в окно. Наши стоят, в случае чего – сигнал. Гестапы могут нагрянуть. Случится такое, мы в соседнюю комнату вас, где щетки остались.

– А сейчас выпьем за ваш самый большой праздник, за победу Красной Армии!

Им трудно было не верить. Кто-то рассказывал, что только под страхом смерти их заставляют служить, что они такие же враги фашистов, как и советские люди, что их лишь предали в начала войны.

Мы провели здесь несколько незабываемых часов. Разговор шел в основном на военные темы. Чешские офицеры интересовались структурой нашей армии, восхищались героизмом советских бойцов.

Это был конец 1942 года. Немецкая пресса разносила по всему миру бешеные вопли фюрера о победоносном продвижении на восток – еще весной Гитлер приказал овладеть богатыми сельскохозяйственными районами Кубани и Дона, захватить нефтеносные районы Кавказа. Но мы узнали тогда, что летняя кампания Гитлера провалилась. В эти дни шли кровопролитные бои на Волге, и по всему чувствовалось, что немцы там захлебывались в собственной крови.

Около трех часов дня мы, взяв щетки, вернулись в камеру в сопровождении того же поручика.

На прощание чешские офицеры просили не говорить об этом никому и заверили, что пока мы в Чехословакии, нам будет легко.

На второй и третий день женщины не приходили к нам. Но коллективные походы наши продолжались – с ними были связаны самые лучшие минуты. И вдруг на четвертый день женщины пришли. Когда они рассказывали о случившемся, четник, охранявший нас, мотал головой и приговаривал:

– Ой-ой! То плохой человек. Ой-ой! Могло быть погано! Ой-ой!

– Неужели и он чех? – спросил Михаил.

– Да, и он чех, – просто ответил четник. – Война все перепутала.

Это была последняя встреча с чешскими патриотками. Через день нас погрузили в вагоны, и колеса начали отсчитывать новые километры. Куда они шли, что ждало нас впереди – никто не знал.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:15 MSK
Google