Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(26) День за днем


За несколько дней до освобождения в лагерь привезли два эшелона бельгийских евреев. Все в гражданской одежде, значит, брали их дома, хватали на улицах. Вместе с мужчинами средних лет были старики и мальчишки.

Над ними поставили старшим Лоренца, матерого бандита из заключенных.

– Вон видите, – цинично указал он прибывшим на дым из трубы крематория, – все уйдете отсюда таким путем. Готовьтесь!

И евреев стали уничтожать. Им не давали пищи, заставляли ночами простаивать на площади. Над лагерем стоял непрерывный гул – евреи плакали. Рядом с мужчиной лет сорока плачет его десятилетний сын. Другой мужчина держит на руках умирающего старца. Трупы лежат в стороне кучей. Их отвозят в крематорий. Перед сжиганием каждого тщательно осматривают люди Лоренца. Они ищут золотые зубы, коронки.

Печь крематория концлагеря Эбензее в Австрии
Фото сделано вскоре после освобождения

Концлагерь Эбензее

Лоренц складывает эту добычу в свой чемоданчик. Уже через неделю из евреев остались в живых единицы.

Запомнился всем узникам Эбензее заключенный молодой австриец Карл. Он работал в команде, которая строила бараки прибывшим сюда инженерам, техникам, мастерам. Там он встретил дочь одного инженера-фашиста.

Осторожно, когда охраны не было, он заговорил с ней. Карл рассказал правду о себе, о людях, с которыми он жил. И девушка полюбила его. Каждый день она тайно выносила ему пищу.

Когда дом инженера был закончен, Карл сказал его дочери:

– Мы не можем любить друг друга.

– Почему? – спросила девушка.

– Я же узник концлагеря...

– Я попрошу отца, он поможет тебе освободиться.

Карл согласился. А через день перед всем лагерем его били. Он потерял сознание и долго лежал на пустой площади. К нему никто не осмеливался подойти.

– Отнесите этого в крематорий, – приказал эсэсовец.

– Он еще жив, – заметил один из них эсэсовцу.

– Там умрет, несите, – последовал приказ.

В куче трупов, приготовленных для сожжения, Карл очнулся. Сообразив, в чем дело, он пополз в сторону бараков. А по лагерю уже разнеслась весть о том, что Карла живым бросили в крематорий. Через несколько дней, к великому удивления знавших его, Карл появился в лагере: друзья выходили парня в больнице.

Работать за лагерь его не выводили. И встречались мы редко.

Однажды мы увидели Карла. Обняв коленки, уткнувшись в них, он сидел возле барака.

– Что с ним? – спросил я одного австрийца.

– Та девушка, знаешь, – ответил он мне, – повесилась...

Одна из штолен Эбензее
Концлагерь Эбензее Так проходили дни за днями. Эбензее никого не выпускал на волю, он разрешал уходить только на небо, через крематорий. По статистическим данным, которые были найдены в лагере, за январь 1945 года умерло 705 человек, за февраль – 1852, в апреле – 4547 человек. Это официальные «документы», авторы которых не особенно интересовались раскрытием настоящей правды.

...Вот здесь я и встретился с Драгошем Бартой в тот раз, когда он вместе с Соколовым разыскивал русского, который знал Алоиса Микулу. Вскоре там кто-то из чехов рассказал мне о смелых русских. Они втроем прожили зиму в Альпах. Каждую ночь спускались вниз и уничтожали фашистов. Трое смельчаков пустили под откос несколько эшелонов, следовавших к фронту. Говорили, что все пострадавшие от эсэсовцев находили у них защиту. Мне казалось, что это рассказывали об Иване Медведеве и его друзьях.

Уже после выхода этой книжки первым изданием, я узнал все, что случилось тогда с Иваном Медведевым.

– Алло, алло! – в телефонной трубке приглушенный голос. Его нельзя не узнать. Это он – Иван Медведев.

– Ванюша! – он называет меня концлагерным именем. Чувствую – тяжело дышит, смеется. Он взволнован. – Ванюша, разве по телефону наговоришься?

– Милый ты мой Иван, не могу я сейчас к тебе приехать.

– Тогда жди меня.

И через два дня мы встретились в Уральске. Здесь я сейчас преподаю в педагогическом институте.

Поезд пришел в пять часов утра (Медведев живет недалеко, в городе Чебаркуле, Челябинской области). Он торопливо вышел из вагона. Я стою в стороне: узнает или нет? Иван проходит мимо.

– Хальт! – нарочно кричу по-концлагерному. Он судорожно оглядывается, подбегает. И мы долго, на радость вокзальным зевакам, стоим в обнимку. Слез не стесняемся – их в такие минуты не удержишь.

– Тебя не узнать, – говорит он наконец.

– А ты думал встретить меня в полосатой робе?

И тут же на вокзале начинается разговор, прерванный почти двадцать лет назад в Редльципфе. Я рассказал, что случилось в лагере после их побега. Он – о том, как сложилась его судьба.

Начало побега не предвещало ничего хорошего. Иван в конце трубы застрял, ни взад ни вперед. Час провозился, оборвался, исцарапался. Товарищи еле выволокли.

На третий день, «выпросив» и переодевшись в гражданскую одежду, они появились на железнодорожной станции. В полдень сели на поезд, следовавший в Югославию. Встреча с партизанами казалась уже не мечтой. Но на границе при проверке документов их арестовали. Беглецы оказались в какой-то полузаброшенной будке под охраной старика-полицейского.

Гдо вы по-национальности? – почему-то узнав нас, хитро спрашивает старик.

– Мы русские, – Иван не теряется, весело подмигивает полицейскому. И тот понимает, что допустил оплошность, задав вопрос на ломаном русском языке.

– Русские, дед, по ошибке нас взяли. Мы заблудились, – Иван выглянул в окно.

Старик будто не слышал последних слов, а сам не унимается:

– Откуда? Россия гросс.

– Я, к примеру, из Сибири, – говорит Иван и снова выглядывает из будки.

– Ми биль не Сибиру, в Иркутску, – оживляется старик, – первая война биль плену, понимай?

– Понял, понял. Значит, земляки, родственники, папаша!

Старик тихо усмехнулся, разгладил усы и стал рассказывать о своей жизни в плену.

– Русский члевек – добрый члевек. Ми любиль русский людей.

– Ну вот,– перебил его Иван, – а теперь русских сторожишь. Нас повезут в Маутхаузен и там капут, понял?

Старик поморщился, пожал плечами, – мол, я тут ни при чем.

– Если я пустил вас вольно, мне тоже капут, и жена капут, и дочь капут – все капут.

Надеяться, что старик отпустит, бесполезно. Иван пробует другой вариант.

– Камрад, водички попить не можешь принести? В горле пересохло.

– А как? – старик хитро щурится. – Тут окошко есть большой, я би шель носить воду, а ви би окошко бегаль. Я би потом гестапо капут.

Иван равнодушно, без обиды повел плечами. Он не хотел сердить старика, не хотел, чтобы у него появилось хотя бы чуточку подозрения. Мозг напряженно работает – Иван ищет выход. Снова Маутхаузен – это допросы, избиения, а если признают в нем бывшего узника – неминуемая смерть. Надо бежать, во что бы то ни стало бежать. Другого такого случая не представится.

– Ну, а курить, папаша, не дашь? – Иван никогда не курил. Это был третий вариант замышляемого побега.

– Курить почему, курить можне, – немец поставил винтовку к стенке, полез в карман. «Сейчас? Нет, еще рано. Лучше, когда буду прикуривать». Старик протянул сигарету, подошел совсем близко к окошку.

– Надо, чтобы никто не видел меня, бил гестапо будут, – он протянул руку, приблизившись вплотную к окну. Судорожным рывком Иван схватил старика за шею.

– Быстро! – Товарищи рванули полицейского за ремень слева и справа, легко перебросили в будку. Он хрипел, сопротивлялся.

– Т-с-с, камрад, – Иван говорил шепотом, – т-с-с, крикнешь – вот получишь. – Он показал увесистый кулак, которым полностью закрывал тощее лицо старика. Тот, словно пьяный или больной в бреду, повторял:

– Ничего, я ничего.

– Извини, старина, – Иван наклонился над полицейским, – немножко грубовато, но иначе нельзя: ты капут не хочешь, мы тоже.

А через несколько секунд трое с одной винтовкой уходили по густым зарослям кустарника. Старик остался я будке, не переставая повторять:

– Я ж не полицай, я ничего, ничего.

Несчастья подстерегали беглецов на каждом шагу. Они не знали ни месте, где очутились, ни языка. Той же ночью случилась беда: ленинградец Антон Миронов полез на чердак дома – найти что-нибудь из пищи, упал и разбился насмерть. Друзья отнесли его в лес, похоронили. Где только нет русских могил

Как-то ночью Иван и Василий вышли к реке и неожиданно оказались под железнодорожным мостом. Охрана поднялась по тревоге, и беглецов поймали. Винтовку они давно бросили, без патронов носить ее не было смысла. В тюрьме города Брука их допрашивали. Не рез били. А потом снова отправили в «родной» Маутхаузен, К счастью, там так никто и не узнал, что в концлагере они были не новичками.

Оказывается, в это время мы были е одном лагере, только Иван в центральном, а я филиале его – Эбензее. В гуще многих десятков тысяч узников, конечно, узнать об этом было невозможно, тем более, что всякая связь между филиалами каралась смертью.

Через несколько месяцев, уже в апреле 1945 года, Иван попал в сельскохозяйственную команду. В эти тревожные и радостные дни перед концом войны по лагерю прошел слух, что эсэсовцы замышляют уничтожить всех узников. Они боялись иметь живых свидетелей своих страшных преступлений.

Илья Назаров и Иван Медведев (Уральск, начало 60-х)
Илья Назаров и Иван Медведев
А Иван вынашивал новый плен побеге. В последние дни в походах на ферму их сопровожден только один эсэсовец. Они вынужденно рисковали – не хватало людей. В команде пятнадцать человек. Всем навалиться – и фашиста не будет. Как только договориться с товарищами по несчастью? Их пятнадцать – и пятнадцать национальностей, понимают друг друга по жестам. Так, видимо, умышленно комплектовались команды, чтобы легче охранять.

– Камрад, ты понимаешь, гестапо не хочет живых свидетелей. У них столько подлости за душой, что они боятся нас. Как черт ладана – обратился Иван к узнику-итальянцу, работавшему рядом. Тот не понял. Иван снова попытался высказать свою мысль. Помогли жесты. И тогда итальянец уразумел, закивал головой.

– Надо подумать, – Иван приложил палец к виску. – Подумать, понимаешь? Чтобы никс капут, ферштейн?

Итальянец недоуменно повел плечами.

– Лауфен, понимаешь? – настойчиво допытывался русский.

– Вохин?

– Как вохин? – Иван кивнул на лес. – Туда и ждать, когда придут наши. Восток придет. Советские. Дошло?

Казалось, что узники поняли друг друга. Итальянец говорил, что убежать невозможно. Это Иван понимал без перевода, по лицу.

– Думать надо, – и опять палец к виску, – шевелить мозгами. Все можно. Нам капут. А восток, СССР скоро, вон уже бух!

Итальянец виновато улыбнулся, пожал плечами, что-то сказал. Иван перевел это себе, как «согласен, но как убежать из этого ада».

– Лас вон, лес, лес, – Иван косил глазами на густой кустарник. К ним приближался бауэр. Разговор прервался.

До конца работы Иван с опаской следил за итальянцем: неужели выдаст? К вечеру на краю поля эсэсовец выстроил всю команду, пересчитал и милостиво разрешил бауэру выдать каждому по кусочку хле6а. «Боится, купить хочет, – подумал Иван и посмотрел на итальянца. Тот выдержал взгляд, не отвернулся.

– Шагом марш! – и узники устало затопали по шоссе.

Что делать? Начать одному, остальные увидят, помогут. Отложить на завтра? А вдруг больше не поведут сюда? Ждать в лагере конца войны, своей смерти? Ведь дыма без огня не бывает. Заметно, что эсэсовцы что-то замышляют.

Фашист идет спокойно. Скоро покажется куст, ветви которого свисают над шоссе. Огибая их, эсэсовец обычно подходит вплотную к узникам. Иван слышит удары собственного сердца, на лбу выступает пот.

Он незаметно поднимает камень. Меняется местом с итальянцем, чтобы идти с краю. Куст. Эсэсовец рядом. Иван прыгает на него. Обхватив правой рукой горло, левой он намеревался ударить врага камнем. Оба упали на дорогу. А узники растерялись, застыли, так и стоят рядами.

– Что же вы... так вашу мать! – Иван кричит во всю мочь, и по голосу, по гневному лицу всем становится ясно, что он хочет. – Помогайте же!

Первым опомнился итальянец, с которым Иван говорил.

– Момент, – крикнул он, предостерегая Ивана, и со всего размаху ударил деревянным башмаком эсэсовца по голове. Тот сразу обмяк. Иван отпустил его, быстро схватил валявшийся автомат. Узники пинали теперь эсэсовца со всех сторон.

– Хватит молотить, он уже готов, – Иван тянул эсэсовца в сторону от дороги, – его надо раздеть.

Иван жестами показал, чтобы засыпали кровь на дороге. Теперь без слов все понимали его приказания и выполняли их беспрекословно.

Через несколько минут, переодевшись в эсэсовскую форму, Иван вел команду обратно. Французы и итальянцы, бельгийцы и англичане, немцы и чехи – все оживленно переговаривались, что-то пытались сказать, а понимали друг друга только при помощи жестов. Все торопились. Только бы никого не встретить до леса, видневшегося слева.

– Быстро, быстро, – покрикивал Иван, и ему казалось, что теперь русский язык стали понимать все.

В лесу минутный привал и снова:

– Пошли, сидеть некогда. Вон туда, в горы забраться надо. Там отдохнем.

В лагере узнали о случившемся очень поздно. Никто даже не послал облаву, опоздали, искать бесполезно. Да и не до них им было фашистам: совсем рядом не прекращалось стрельба – Советская Армия вступила в Австрию.

...За три дня, прожитые в Уральске, воспоминаниям не было конца. Да они не иссякнут и за три месяца. Такое никогда не забывается

…Штольни уже были сделаны. В них устанавливали механизмы завода. Но лица эсэсовцев становились все мрачнее. До лагеря почти ежедневно доносились звуки орудийной канонады. А когда Альпы покрылись весенней зеленью, все со дня на день ждали конца войны, конца мучений.

И конец пришел: пятого мая 1945 года узников концлагеря освободили!

Группа освобожденных узников Эбензее
Концлагерь Эбензее









[an error occurred while processing this directive]