Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(1) Драгош Барта, друг мой


Драгомир Барта
Драгомир Барта Этот концлагерь фашисты запрятали в ущелье высоких Альп в австрийском местечке Эбензее. Высокие деревья, будто в страхе, карабкаются от него а горы. Они уже успели убежать от громоздких облезлых стен, на которых день и ночь стоят эсэсовцы с автоматами. Колючая проволока под высоким напряжением надежно охраняет солдат от обитателей застенка.

Конец 1944 года. Как-то около кухни меня остановили двое. Иван Николаевич Соколов, которого в лагере знали и уважали все, кивнул головой на меня:

– Это вот русский, тот!

Подошедший с ним человек было подался ко мне, но в мгновенье удивленно отпрянул: – Да это ж Иван!

– Он, Драгош, он! – мы сжимаем друг друга в объятиях, кричим, и совершенно не замечаем растерявшегося Соколова.

– Назаренко?!

– Конечно, Барта! Тот самый, из Алма-Аты...

– А мне Иван Николаевич говорит, что есть русский, который знает Алоиса. Вот и разыскали тебя.

– Так я действительно знаю его. Мы вместе провели девять месяцев.

– О!

– После встречи с тобой, Драгош.

– Где это было? – Барта не скрывал волнения. – Какие-нибудь письма, стихи он не оставил? Кто его еще знает? Где вы расстались? – говорил он торопливо, словно опасался, что всего не успеет спросить. А потом судорожным движением руки остановил меня и сказал глухо, надтреснутым голосом:

– Микулы ведь нет в живых...

– Убили? Явора?! – воскликнул я и не смог удержать нахлынувших слез.

– Ну, хватит, увидят, – тихо сказал Иван Николаевич. – Все вспомните. Времени у вас достаточно.

И они торопливо пошли через площадь. Впереди высокий и немного сутуловатый Соколов, за ним среднего роста, худой, подтянутый Барта.

Ивану Николаевичу было за сорок. Говорили, что он полковник Советской Армии. Сам он никогда и никому не рассказывал, как попал сюда. Узники, не только русские, считались с ним, прислушивались к его слову.

Второго, который так взволнованно расспрашивал меня, я помнил по прежним лагерям. В страшном Терезине мы были плохо знакомы. Жили в разных камерах. Встречались редко. Но почему-то, и сейчас не могу объяснить себе, я его запомнил именно с тех пор. Может, кто из товарищей говорил о нем (не Алоис ли?), а может, мы не раз рядом копали землю, подгоняемые руганью и палками гестаповцев?! Очки в желтоватой роговой оправе, острый нос на бледном худом лице и грустные глаза, от которых нельзя оторваться – это сохранилось в памяти с осени 1942 года.

Из Терезина, если человек оставался в живых, путь его лежал только в Маутхаузен. И с очередным транспортом Барту увезли туда. Примерно через год эту дорогу открыли и мне. Мы встретились с Драгошем в Редльципфе, филиале Маутхаузена. Отсюда его вскоре перевели в новый филиал лагеря смерти – Эбензее. А через несколько месяцев попал туда и я. Лагерь еще не отстроен – он создавался на пустом месте. Здесь фашисты хотели производить свое сверхсекретное оружие, которое принесет им долгожданную победу.

– Ты, Иван, мне на пятки наступаешь. Я строю бараки, а ты приезжаешь на готовенькое, – смеялся Барта. – Тебе легко! Ты счастливый, Иван!

Дни начинались здесь одинаково.

– Ауфштейн!* – во всю глотку орал блоковой, и барак оглашался скрипом трехэтажных деревянных кроватей. Надо спешить на построение. Опоздание смертельно. Замешкался – убьют, если и «помилуют», то изобьют, что до смерти останется совсем рукой подать. А тонкие руки-кости не слушаются, не попадают в рукава полосатой робы. И когда это наконец удается, она повисает, как на колу. Опухшие за ночь ноги не влезают в деревянные колодки. В проходах между койками уже орудуют прихлебатели блокового, сыплются удары резинового шланга. Бьют по головам.
*Подъем!

– Ауфкец! Лёс! Лёс! Кретинен!*'– Многие бегут к площади с робами и колодками в руках.
*Быстро! Живо! Живо! Кретины!

– Встать! – кричит блоковой, пиная упавшего посредине барака узника. Тот пытается встать, но глаза его беспомощно блуждают, он падает снова. Блоковой, схватив двоих узников, тычет пальцем в сторону умирающего.

– Ауфнемен, унд век мит дем шайзтрек нах дем аппельплац!*
*Поднять и марш с этим вонючим мешком на площадь для построения!

После утренней баланды узников поглощают огромные штольни, сделанные нашими же руками. В них днем и ночью не прекращается скрежет буровых машин. Один взрыв следует за другим. Штольни уходят все глубже и глубже. На место умерших прибывают новые узники.

Эсэсовцы из кожи лезут, чтобы выполнить приказ фюрера. В каменных мешках надо разместить военный завод. Это последняя надежда. Скрежет машин, взрывы, истерические крики эсэсовцев угнетали, подавляли все живое, и, казалось, в таких условиях невозможно было даже посмотреть друг на друга по-человечески. Но это лишь казалось.

– Иван! – Драгош делал ударение на первый слог.– Иван, это Баич нарисовал. Посмотри. – Он показывает листок бумаги, на котором углем нарисованы две сосны и перекладина между ними, на ней фашисты вешали «саботажников».

Баич – талантливый югославский художник, работал рядом с нами. В свободные минуты он тайно рисовал.

Иван Соколов (рисунок М. Баича)
Владимир Сергеевич Соколов
– Это после победы мы предъявим! – строго говорит Барта.– Все рисунки сохраним! А вот, видишь. – Он вытаскивает из кармана новый листок. Две скалы, а между ними, вровень с вершинами, Иван Николаевич Соколов. Утренние лучи золотят его голову.

– Все высокое ласкает солнце. В первую очередь. Понял? – Он любовно складывает дружеский шарж четвертушкой и прячет в карман.

– Ты тоже попал на карандаш. Не вывернешься.

Барта познакомил меня с другим югославом– Винько Бернотом. Он старше нас. Посеребренные волосы, темно-серые глаза, мелкие конопатинки на лице. Они делают его похожим на нашего рыжего сибирского парня. Он все время подшучивает надо мной.

– Какой ты сибиряк, Иван, – Винько под общий хохот корчится, жмется, копируя меня. В бараке холодно, и я жмусь к печке. – Разве это мороз? Птицы не мерзнут на лету. Какой же это холод! Нет, не сибиряк ты!

Винько закончил филологический факультет Белградского университета.

– А я не успел, – говорю, – только поступил – и в армию.

– Не горюй. Наци восполнили пробел в твоем образовании. Они тебе помогут получить диплом, – зло шутит Винько. И потом грустно добавляет: – Я вот зря учился. Только теперь я понял, что я ничего не знал и не знаю.

Сначала мне думалось, что это просто круг добрых людей. На первых порах виделись не часто, вечерами, урывками. Каждую встречу я ждал, как голодный обещанную пайку хлеба. Но постепенно встречи стали регулярнее, а в круг знакомых вошли чехи, испанцы, немцы, итальянцы, греки, югославы, болгары, бельгийцы.

Знакомились без паролей или каких-либо других условностей.

– Ты в каком бараке?

– В восемнадцатом.

– Винько там живет?

– Точно, Бернот со мной рядом.

– Это добрый человек.

– Да, парень что надо.

В другой раз говорили так о Барте, в третий – о Соколове, а результат один – начинался дружеский разговор: откуда родом, как попел в этот «благодатный» край, кто из родственников остался дома, какие новости с фронта, долго ли продержатся немцы.

А вечером новый знакомый приходил в барак. Здесь, как всегда случайно, оказывались Барта и Соколов. Завязывалась беседа, переходящая в горячий спор о жизни и литературе, об искусство и человеческой совести. Поеживаясь от холода, я жмусь обычно к железной печурке.

– Сразу видно, что из Сибири, – опять подтрунивает Винько. Отвечаю без запинки, одним дыханием:

Я сибирский человек.
Вырос на морозе.
Летом в поле под кустом,
А зимой в обозе.

Все хохочут, глядя на мою кретинообразную внешность. А Винько возражает мне тоже стихами:

Не похож на сибиряка
Ты, мой друг Иван,
На морозе бяка,
Лучше пусть горит кафтан.

Опять взрыв смеха. Пожелтевшие, скуластые люди хохочут от души. Драгош сует листок бумаги и карандаш.

– Пиши сюда.

– Что?

– То, что говорил про сибирского человека.

– Да, обязательно, – состроив сердитую гримасу, поддакивает Винько, – это же классика. Возрождение.

Я записываю наивный диалог. (Между прочим, об этом случае я забыл. И вот только побывав через двадцать лет в Чехословакии, у друзей по фашистской неволе, Драгош напомнил мне об этом случае. Он сохранил пожелтевшие листки с моими «стихами»). Больше всех хохочет Барта.

– Это хорошо – смеяться, прямая выгода: свои витамины каждый получает, – часто говорил он. – Смейтесь больше!

О чем бы ни заговаривали в такие минуты, непременно все сводилось к Советскому Союзу, к нашей Армии. Обычно в центре таких бесед становился Иван Николаевич Соколов. Мне особенно запомнился наш вечер, посвященный 37-й годовщине Великого Октября. Настроение у всех было приподнятое – взят Киев. Слушали Ивана Николаевича затаив дыхание, задавали много вопросов, делились своими мыслями.

Так внешне выглядело для меня эбензеевское подполье. Другого ничего я не знал. Мне неведомы были пути информации с фронта, которую мы получали регулярно. Не знал я, откуда коммунисты доставали лекарства для заболевших, чистую бумагу на дневниковые записи, а иногда и котелок картофеля, чтобы поддержать ослабевшего. В таком неведении, по-моему, находилось большинство узников. Но зато всем известны были коммунисты, о них знали в бараках, в трудные минуты на них смотрели с надеждой.

Анри Кох (рисунок неизвестного автора)
Анри Кох У меня, как верю и у многих, на всю жизнь сохранился образ обаятельного французского коммуниста 64-летнего Анри Коха. Он работал у нас сапожником. В дождливые осенние дни в лагере резко повышалась смертность. Простуда – верная гибель.

– Ох, тут скоро ничего не сделаешь, – сокрушается Анри, пристально разглядывая мои ботинки. На них кожи уже не осталось – не за что прицепить деревянные подошвы. А с неба поток, ведрами кто-то льет. Ох, Иван, плохо... Плохо...

И потом он как-то даже виновато, будто за случившееся он несет личную ответственность, предлагает: – Возьми, пожалуйста, мои, а после работы я сделаю.

– Да ты что, дедушка Анри, как же сам будешь?

– А мне через площадь – и дома, – настаивает Анри. – Тут и босиком не простынешь.

От своего он никогда не отступит. Сегодня я иду в его ботинках, завтра он отдает их еще такому же несчастному. Сколько он спас так людей!

„ Барта мне рассказал, что совсем недавно ездил к нему в Париж, передал низкий поклон от всех нас, бывших узников. Анри лежал уже перед смертью, Концлагерь взял свое. Но память об Анри вечно будет жить в наших сердцах. Народ никогда не забывает доброе. И пока существует Париж, будут жить, работать, радоваться, любить люди на улице имени коммуниста Анри Коха.

Барту у нас любили. Многие узники слышали его рассказы о себе... Семнадцатилетним парнем он шел на встречу с одним из руководителей подполья Эманом Благоутом. Они в лицо не знали друг друга. У Барты в левом кармане должна торчать немецкая газета. Хватился о ней в последнюю минуту, и не нашел. Быстро на чистом листе бумаги нарисовал название газеты, засунул в пиджак. Эман все-таки подошел к нему. А на Влтаве, один на один, Благоут сказал:

– На нашем заводе мы засекли провокатора. Его надо убить, – он сказал просто, будто предложил парню съесть кнедлик с вишней. Драгош растерялся, его даже в дрожь бросило. Широко раскрыв глаза, он не отрывался от Эмана.

– Убить? – еле выговорил он.

– Конечно. Он троих уже выдал, – спокойно подтвердил Эман.

С этой встречи для Драгоша начались напряженные дни коммунистического подполья. Одно задание было сложнее другого.

Каждый день гестаповцы хватали подпольщиков. В газетах и радиопередачах они сообщали фамилии расстрелянных коммунистов. Однажды по стране разнеслась страшная весть: арестован и расстрелян весь состав первого подпольного комитета. Избежал участи товарищей только руководитель комитета Ян Зыка. Он скрывался в Праге.

Вскоре схватили и Зыка. Гестаповцы нагрянули на тайную квартиру. Ян выскочил на балкон. Но бельевой шнур, оказавшийся под руками, не выдержал: Зыка упал с большой высоты и сломал позвоночник. В тяжелом состоянии его увезли в гестапо, где под пытками он и скончался.

После этого в Праге был образован второй подпольный комитет, в который вошел Юлиус Фучик. С каждым днем работа подпольщиков усложнялась. Особенно она обострилась с началом так называемый гейдрихиады (убийства гитлеровского наместника в Чехословакии палача Гейдриха). По малейшему подозрению забирали и расстреливали сотни и тысячи людей. В каждый дом пришла весть о трагедии в Лидице. Гестаповцы там расстреляли всех мужчин, детей задушили в газовых камерах, а женщин отправили в концлагери. Деревню фашисты полностью уничтожили.

Но подполье нельзя было запугать. Мила Мюллер, Арношт Лоренц и Антонин Фукс обеспечивали второй комитет печатной аппаратурой, и в Праге широко распространялась антифашистская литература. Однако вскоре эта тройка отважных была раскрыта. Фукса убили во время пыток в Печкарне, Лоренца – расстреляли в Терезине.

Трагически сложилась судьба и Мюллера. У самого въезда в Печкарню Мила выпрыгнул из машины. Он отбежал с полкилометра и уже был уверен, что спасся. Но какой-то провокатор подставил ему ногу, Мила упал, и его схватили. О дальнейшей судьбе Милы никто ничего не знал.

Драгоша арестовали вместе с женой Верой, Случилось это на лодочной станции острова Жофина. Оттуда увезли их в тюрьму Печкарню, где находилась трагически знаменитая комната № 400, в которой гестаповцы пытали всех арестованных коммунистов. Та самая «четырехсотка», о которой Фучик говорил, что в ней нельзя прикрываться словами, в ней человек оказывался тем, кем он был на самом деле.

В первую же минуту гитлеровский офицер обратился к нему:

– Будете давать показания?

– О чем? – наивно спросил Драгош.

– Обо всем, что вы знаете. Где находятся члены второго комитета?

– Никакого второго комитета я не знаю. Тут вышло какое-то недоразумение.

Офицер закричал, но к Драгошу не прикоснулся. Потом он успокоился, вызвал к себе помощника и сказал, что «этого молодого человека за дерзость наказать легкой карой». И Драгоша на виду у Веры заставили приседать. Десять раз, двадцать, тридцать, сорок, Ноги отказывали, а гестаповец тихо, с издевкой приказывает:

– Вайтер махен, вайтер! Вера сидит в углу с противоположной стороны. Сквозь слезы она следит за каждым движением мужа. Драгош напрягает последние силы, а гестаповец не спускает глаз – ждет, когда он упадет. Но Драгош не падает. Он смотрит на Веру и на человека с узкой бородкой, который сидит в простенке между окнами. Незнакомец неотрывно следит за Драгошем. Барта налившимися кровью глазами уже ничего не может различить. Он видит только, что незнакомец прячет в кулаке большой палец – традиционный знак солидарности: «Крепись, я жму твою руку, я с тобой!»

– Ауф, – сердито обращается гестаповец к человеку с узкой бородой. Тот встает, и его уводят. Куда? Кто это? Барта приседает, не чувствуя ни боли, ни усталости. Мертвое тело не слушается, и он тяжело падает. Два-три пинка, и его подняли, повели на допрос.

Навстречу вынесли того человека с бородкой. В комнате пыток на полу свежая кровь. В углу столик, за которым уже знакомый офицер. Он встает навстречу Драгошу и тихо, спокойно объясняет:

– Вот перекладина, мы сюда подвешиваем за ноги и за руки, чтобы человек повисел, одумался. Этим прутом мы связываем голову с ногами, чтобы коммунисту легче было вспомнить забытое. Если в памяти не осталось фамилий и адресов, мы утюгом проводим по телу, это дает положительные результаты.

Офицер издевается. Говорит он медленно, перекладывает с места на место орудия пыток, показывая их со всех сторон. Видно, что он верит в свой психологический опыт заставить сразу заговорить.

– Это вот на раны жидкость, она неплохо разъедает их, стальная линейка к ногам, – гестаповец закуривает, улыбается, наблюдает, как реагирует коммунист на увиденное. После маленькой паузы он кивает на показанное и спрашивает:

– Ну как, будем испытывать это или расскажешь сразу обо всем?

Очнулся Драгош внизу, перед маленькими камерами, куда бросали после допроса. «Где Вера? Что с ней? Неужели толкнут на пытки и ее?»

Вскоре, ничего не добившись, фашисты отправили Барту в тюрьму на Панкраце. Здесь он и узнал, что человеком с узкой бородкой и острыми смеющимися глазами был Юлиус Фучик. Так Драгош начал свой долгий путь по фашистским тюрьмам и концлагерям, О Вере он так и ничего не узнал, а ее в это время уже везли в Освенцим.

...В то время, когда Соколов нас «познакомил», Барта занимал видную должность во внутренней администрации лагеря. Ему тогда исполнилось двадцать один год. Это был высокообразованный человек, бегло говоривший на всех славянских языках, знавший французский, немецкий и немного испанский языки. Своим влиянием и силой, которую он умело использовал против эсэсовцев, Барта спас от смерти многие сотни узников. И счастье мое, что в самые трудные дни неволи я встретил этого чудесного человека.

После того памятного вечера мы нередко встречались и один на один. Минуты, проведенные вместе, остались в памяти как самые яркие и светлые. Чаще всего мы говорили об Алоисе Микуле. Мы были почти одногодки, и поэтому понимали друг друга с полуслова.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:18 MSK
Google