Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(19) Гузен


Однажды все карантинные бараки вывели на площадь. Эсэсовец с бледным и худым лицом держал в руках ящик с картотекой узников.

– Всем, кого будут вызывать, выходить из строя и становиться отдельно, – объявили переводчики на разных языках.

Начался отбор «на транспорт».

– Хотя бы вместе остаться, – Медведев искренне был взволнован.

– По-моему, наши карточки лежат рядом, – сказал Михаил Ребриев, успокаивая его.

Более двух часов выкрикивал фамилии лагерный писарь. В полдень нас вывели из Маутхаузена. Стук деревянных подошв звонко отдавался на дороге. Снова это тяжелое, гнетущее топ-туп, топ-туп, от которого никуда не спрячешься, ничем не закроешься. Справа и слева от колонны шли эсэсовцы с овчарками.

– Быстро, быстро, не отставай! – подгоняли они.

Шагающий в нашей пятерке поляк вдруг зашатался, тихо застонал, повалился на землю:

– Помогите, умираю, братцы...

Мы схватили его под руки, идти он уже не мог, ноги волочились по земле.

– Что происходит? – закричал эсэсовец.

– Вот камрад ослаб, – ответил Иван Медведев.

– Выйдите с ним, – приказал эсэсовец – положите его на землю.

– Мы его доведем, – сказал Иван.

– Заткни рот! – эсэсовец ударил Ивана.

– Оставьте меня, – еле слышно проговорил поляк, – со мной кончено...

– Крепись, браток, держись, – Иван и я не отпускали больного.

– Хорошо, – сказал эсэсовец, – будете нести его до самого Гузена.

Несколько минут он следил, чтобы нам никто не помогал. Затем его кто-то отвлек, он отстал. Обливаясь потом, Иван попросил рядом идущих:

– Помогайте, хлопцы, зверь больше не смотрит.

Больного взяли на руки другие. Но польский товарищ умер до прихода в Гузен.

Площадь лагеря пуста. Над ней возвышается металлический столб с двумя электрическими фонарями.

– Ахтунг! – раздалась команда, как только мы остановились посередине площади. К нам приближался в сопровождении нескольких эсэсовцев лагерфюрер Зайдлер.

– Хефтлинге! – надрываясь орал рапортфюрер* – Мютцен аб!** Господин лагерфюрер, прибыл транспорт – три тысячи заключенных, – доложил он лагерфюреру.
*Дежурный начальник лагеря.

**Шапки долой!

– По баракам! Завтра в каменоломню! – распорядился тот.

– Яволь!* – отчеканил рапортфюрер.
*Так точно!

В бараке ко мне подошел поляк высокого роста с добродушным лицом.

– Русский, откуда ты? – спросил он.

– Из Сибири.

– Сибирь?! Это так далеко! – удивился он. – А как ты сюда попал?

– Бежал из плена, поймали и вот...

Это был Станислав Дудка, польский учитель.

– А ты как сюда попал? – спросил я.

– Очень просто, – ответил Дудка, – пытался убедить немецкого солдата, что я такой же человек, как и он.

– И что же?

– Посадили в тюрьму, а потом загнали сюда.

– Дома семья?

– Да, жена, дети.

– А они как?

– Пока живы, как дальше будет – не знаю.

Станислав Дудка был в Польше преподавателем богословия. Он подолгу расспрашивал нас о Советском Союзе. Однажды в воскресенье, когда мы сидели возле барака, Дудка, обращаясь к Медведеву, сказал:

– А знаешь, товарищ, между коммунизмом и христианством нет никакой разницы.

– Ну да, как между богом и чертом, – ответил Иван под дружный смех присутствующих.

Дудка не обиделся. Он, прищурившись, дружелюбно улыбался. Очень часто мы спорили с ним, и почти всегда он с нами соглашался.

– Если останусь жив, наверное, стану коммунистом, – шутливо говорил Дудка.

Он познакомил нас с профессором-филологом Лготаком. Низенький седой старичок в очках, сгорбленный, спросил меня на русском языке:

– Кто ты есть по специальности?

– Студент филологического факультета.

– О, это хорошо, мой коллега, – улыбнулся Лготак.

Он часто стал приходить к нам в барак. Я узнал, что его взяли в тихом городке Вроцлаве.

– Я польский ученый – этого было достаточно, чтобы заключить меня в концлагерь.

В Гузене профессор работал на собачьей кухне, где готовили пищу овчаркам.

– Собаки питаются лучше, чем узники, – говорил он, – вот так, Иван, – он тяжело вздохнул и, помолчав, добавил: – Мне думается, что люди в другой раз не дадут себя так обмануть.

Как-то после ужина в барак ворвалось несколько эсэсовцев.

– Быстро, быстро! – кричали они, хватая за рукава узников. – Становитесь по два, быстро, кретины!

Около сотни выстроенных узников повели на площадь. Там у главных ворот лагеря стояло несколько автомашин, нагруженных деревянными щитами.

– Лес! – скомандовали эсэсовцы. – Разгружать!

Часть узников залезла на машины, чтобы подавать щиты на землю. Эсэсовцы подгоняли, как всегда, дубинками. Рапортфюрер стоял в стороне, многозначительно улыбаясь лагерному писарю. Улыбались почему-то и эсэсовцы. Когда работа была закончена, узникам приказали идти в барак. Эсэсовцы во главе с рапортфюрером остались у сложенных в кучу щитов, и долго слышен был их громкий смех.

На другой день из щитов начали строить дом. Строили здесь же, где и разгрузили, недалеко от лагерных ворот. Вскоре дом был готов. Шесть маленьких комнат с коридором посередине. Окна выходили на лагерную площадь. Гадали на разные лады. Одни говорили, что это новая писарская, другие предполагали, что в домике будут находиться в ночное время дежурные эсэсовцы. Несколько дней он пустовал. Наконец в окнах показались его обитатели. Это были... проститутки. Они стояли у окон, глядя на изнуренных людей. Под вечер узники собирались возле домика, разговаривая с его необычными жильцами.

– Что вы здесь делаете? – спрашивали женщины.

– В основном умираем, – ответил стоявший у самого окна, – поживете – увидите. А вы как сюда попали?

– Мы сами не знаем, – сказала круглолицая, с накрашенными губами немка. – Ах, мой бог, что мы пережили, пока нас сюда везли: наш поезд чуть не разбомбили...

– Что это? – с перекошенным от ужаса лицом спросила полька, когда прямо перед окнами смертная команда провезла повозку, наполненную трупами.

– В крематорий! – крикнул кто-то из заключенных. – На тот свет.

– О, мать божья! – полька закрыла лицо руками, ожидая, пока повозка скроется из виду.

– Тут есть кто-нибудь из Берлина? – спрашивала все та же немка.

– Есть, есть, – отвечали узники, – здесь встретишь людей отовсюду.

Среди женщин оказалась одна француженка. К ее окну подошел узник-француз. Он о чем-то долго с ней разговаривал через решетку открытого окна. Затем подозвал к окну нескольких своих соотечественников. Они ответили на приветствие женщины вымученными улыбками. По щекам француженки стекали крупные слезы. Она молча смотрела на скелеты, обтянутые кожей, на лица землистого цвета.

– Она из Парижа, – тихо пояснил подошедшим разговаривавший с ней ранее француз, – ее отца, брата и мать посадили а концлагерь. Раньше она не знала, что это такое, теперь вот увидела...

Француженка скрылась в глубине комнаты, а через несколько минут передала в окно все, что было у нее съедобного: хлеб, колбасу, кусочки сыра.

– Мерси, боку мерси,* – французы с теми же вымученными улыбками благодарили ее.
*Спасибо, большое спасибо.

Одна среди них оказалась русской. Ей было уже за тридцать, Иван Медведев заговорил с ней.

– Вы русская?

– Я? – она как-то странно посмотрела на Ивана. – Да, русская.

– Откуда?

– Из Петербурга.

– Давно оттуда?

– В семнадцатом, – она многозначительно вскинула брови, кожа лба сложилась в гармошку.

– А-а-а, – Иван кивнул головой, – жила в Германии?

– В Штутгарте.

После паузы она спросила Ивана:

– А вы за что сидите? Наверное, воровали что-нибудь?

– Почему? Нет!– ответил Иван.

– Убивали, значит, кого-нибудь? – она не очень хорошо говорила по-русски.

– Тоже нет. – Что же, вас зря посадили? Вместо ответа Иван пожал плечами, с нескрываемым удивлением посмотрел на собеседницу, отошел в сторону.

– В любви тебе не повезло, – пошутил Григорий.

– Да, не повезло, – засмеялся Иван, – и каких только идиотов здесь не встретишь, черт возьми!

– Э, брат, – хлопнул его по плечу узник-чех, – побывал бы ты в Европе перед войной свободным человеком – не то бы еще увидел.

Вечером площадь опустела. Трое эсэсовцев навеселе разгуливали между бараками. Подозвав одного из блоковых, спросили:

– Все в порядке?

– Так точно! – ответил блоковый. – Все в порядке.

– Тот домик видел?

– Так точно!

– Будешь стараться – устрою визит. Понял?

– Так точно, понял!

Обойдя бараки, эсэсовцы направились в домик.

Позже мы узнали, как оказались здесь проститутки. В каком-то публичном доме их заподозрили в намерении бежать. Хозяин в наказание за это по контракту передал их концлагерному начальству. А те поместили их на территории лагеря: отсюда не убежишь.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:19 MSK
Google