Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(27) Помните: Лоренц еще жив!


В книге Алоиса «За красоту жизни» встречаются короткие, скупые записки о людях, с которыми пришлось ему встречаться в заключении. И каждая запись – это или трагедия человека, ставшего жертвой гестапо, или образ фашиста-зверя, бандита, шкурника. Среди материалов, которые оставил после себя Алоис, есть два слова: «Лоренц – зверь». Это лаконичная запись сделана не случайно: видимо, поэт-коммунист хотел впоследствии рассказать о том, кого и человеком-то назвать нельзя.

Я знал Лоренца. Его знали и тысячи других заключенных концлагеря Маутхаузен. Лоренц был сам заключенным. Носил он, как и все, номер на груди: зеленый винкель говорил о том, что он уголовник. Лицо его лоснилось румянцем. Горбатый нос почти соединился с выпяченной нижней губой; всегда прищуренные хитрые глаза придавали его лицу надменное, хищное выражение.

Первый раз я увидел этого человека на лагерной площади. Он стоял среди эсэсовцев, о чем-то говорил жестикулируя. К ним подвели заключенного. Лоренц приблизился к нему, ударил по лицу. Заключенный упал.

– Вставай, вставай, мой друг, – цинично проговорил Лоренц, – подойди поближе. Посмотрим друг на друга. Нам с тобой бояться нечего.

Заключенный встал, Лоренц снова ударил его. Эсэсовцы громко хохотали.

Я только прибыл в лагерь и никак не мог понять, что это за человек.

– Кто он? – спросил я рядом стоявшего поляка. – Эсэсовец в арестантской форме?

– Э, братец, – ответил мне тот, – ты, видимо, новичок. Тут среди заключенных есть огурчики почище эсэсовцев.

Вскоре я узнал об этих «огурчиках». Их в лагере было немало. Драгош Барта подсчитал, что в Эбензее тогда было их более 150, в том числе 59 «зеленых» и 40 «черных»*. Из этого числа около 80 – бандиты, которые могут убить каждого из нас в любое время; даже «рядовые» из них имеют на своей совести десятки преступлений.

*Заключенные уголовники носили зеленый треугольник рядом со своим номером. Черный треугольник носили так называемые «социально опасные». Для нас не существовало разницы между этими двумя категориями, среди которых в равной мере вербовались убийцы.

К ним тянутся все социальные отбросы: доносчики, трусы, дегенераты, готовые на все, чтобы добыть лишнюю порцию похлебки. Развращенные сознательно или бессознательно, они шуты и рабы своих хозяев, но одновременно и тираны своих подданных. Таким образом, заключенные подвергаются тройному гнету: тирании бандитов в мундирах – эсэсовцев, тирании бандитов-уголовников и тирании их лакеев. Но Лоренц превосходил всех.

На этот раз под одобрительный хохот эсэсовцев он долго избивал узника. Когда бедняга не мог уже подняться, садист плюнул а его сторону и отвернулся.

Среди эсэсовцев Лоренц был своим человеком. Казалось, что издевательства его вот-вот переполнят чашу терпения узников и они отомстят, но Лоренц оставался целым и невредимым. Каждый знал о его связи с охраной. Вот почему узники были напуганы, когда однажды лагерь облетела весть: Лоренца убили. Но утром мы снова увидели его. Он появился на площади в синяках и кровоподтеках. Как все, стоял в строю. Не поднимая головы, озирался по сторонам.

– Как дела, Лоренц? – крикнул пересчитывающий узников эсэсовец.

– Совсем плохо, господин блокфюрер, – упавшим голосом ответил Лоренц.

Позже весь лагерь узнал, что Лоренца избили эсэсовцы. Он выполнял все гнусные затеи своих хозяев но на этот раз чем-то не угодил. Мы подозревали, что он пытался утаить от них «не положенную» ему часть награбленного.

Эсэсовцы использовали Лоренца главным образом для встречи новичков. Не раз в лагере слышали, как, обращаясь к нему, лагерфюрер цинично говорил:

– Эй, Лоренц, завтра транспорт прибывает.

– Большой?

– Около тысячи.

– Что ж, позабавимся.

И забавлялся. Палка в его руке обрушивалась с одинаковой силой на головы стариков и малолетних.

И никто так искусно не умел в первую же встречу подсчитать, сколько среди прибывших с золотыми зубами. Лоренц сообщал даже о количестве вставленных зубов у каждого. Золото – главное, что привлекало бандитов к вновь прибывающим, будь то вставленные зубы или обручальные кольца. Но Лоренц успевал кроме того заметить кое-что и кроме золота. Почему бы, например, не поднести эсэсовцу красивый пуловер, в который одет только что прибывший поляк? И он не раздумывает:

– Эй, ты, польская свинья, сними-ка!

– Холодно... – пытается объяснить ему поляк, видя поначалу в нем такого же, как и сам, заключенного.

Удар палкой по голове сразу ставит вещи на свое место: хотя и смутно, но новичок видит, что Лоренц не тот, за кого он его принял.

Он продолжает обход рядов и, бесцеремонно оттопыривая палкой полы одежды, смотрит, кто во что одет.

– Брюки снимай! Туфли снимай!

Собранные «трофеи» подручные несли в барак, где жил Лоренц.

Когда вновь прибывших «обрабатывали» и уводили в бараки, он как бы невзначай бросал эсэсовцу:

– У меня, господин блокфюрер, есть кое-что посмотреть.

Ночью они азартно делили награбленное.

В лагерь приходили транспорты не каждый день. Но и в периоды между ними Лоренц не сидел сложа руки. Надо было срочно расчистить площадку в каменоломне – посылали Лоренца. И там давал он волю своим страстям: очистив площадку от камня, узники потом очищали ее от трупов тех, кто попал под горячую руку палача. У Лоренца была свита личных шпионов. Об этом знали все. Для Лоренца был открыт доступ во все уголки лагеря, будь то кухня, барак или больница. Всюду он появлялся с царским видом, приводя в трепет окружающих.

Однажды утром Лоренц проверял порядок в больнице. Усевшись возле столика и просматривая списки больных, он услышал смех в палате. Подойдя к кровати больного, он тихо, но угрожающе спросил:

– Почему смеешься?

– Да тут вот над одним чудаком, – ответил больной.

– А что такое? – снова спросил Лоренц.

– Да он градусник не тем концом поставил, – снова сказал больной, надеясь вызвать улыбку на лице Лоренца.

Узнав, что больной, не умеющий пользоваться градусником, – немец, Лоренц приказал ему подняться, что тот и сделал.

– Ты немец? – сурово спросил Лоренц.

– Да.

– Что ты за немец, если такой чепухи не знаешь?! – от сильного удара больной упал навзничь.

– Поднимайся, кретин! – дико кричит Лоренц. – Ты немец?

– Да.

И снова больной, теперь уже с окровавленным лицом, летит в кровать.

– Иди сюда, иди! Ты, немец?!

– Да, господин Лоренц, немец.

Снова удар – и снова «иди сюда».

– А, Лоренц, добрый день! – в палату вошел лечащий врач-узник, тоже немец. – Как дела?

Врач-узник вовсе не хотел приветствовать Лоренца, но боялся его, как и все заключенные. Появление врача прервало разыгравшуюся сцену.

Эсэсовцы во всем поддерживали Лоренца. Многие с его помощью наживали себе состояния. Вот те же два эшелона бельгийских евреев, прибывших в Эбензее перед концом войны, прошли через руки этого палача и садиста. Евреев поместили отдельно от нас, в специально огороженный угол, и в короткий срок уничтожили. Лоренц не упустил в крематории ни одного золотого зуба. Несчастным не давали пищи и подвергали их зверским экзекуциям. Группами уводили в баню, и там Лоренц внимательно осматривал рты. Золотые зубы вырывались здесь же обыкновенными плоскогубцами.

Заглядывавший время от времени в баню эсэсовец спрашивал:

– Ну как, Лоренц?

– Понемногу, – отвечал тот, приподнимая чемоданчик и гремя его содержимым. – Наполняется!

Но с траспортами в Эбензее прибывали не только золотые зубы, обручальные кольца, свитера, рубашки. Все настойчивее по лагерю распространялись новости с фронта. Барта в эти дни уже открыто сообщал о каждой победе Советской Армии. Не было ни одного узника, кто бы не жил новостями с фронта. «Скоро конец!» – эти слова стали символом близкой надежды для тысяч узников. Дошли они и до Лоренца. Из его прищуренных глаз стала вдруг проглядывать деланная улыбка. Особенно старался показаться добрым он при встрече с русскими. Оставаясь по-прежнему контролером поступающих в лагерь посылок и по-прежнему обкрадывая их, он иногда теперь совал встречным кусок хлеба или сухарь.

– Чует собака палку, – сказал как-то о нем русский летчик Иван Еловой.

– С кем, с кем, а уж с ним-то расправятся, – подтвердил испанец. – Его живым не оставят.

Лоренц менялся на глазах. И все это неспроста: он хотел загладить свои чудовищные преступления. Это был уже не тот Лоренц. Трудно приходилось ему между двух огней. Роль, которую он вынужден был теперь играть, оказалась непосильной. Однажды свершилось роковое. Вечером на площадь вывели узника, который якобы пытался бежать. Ему приказали лечь на скамейку.

– Лоренц! – крикнул рапортфюрер. – А ну, отделай!

Лоренц стоял неподвижно. Он вертел головой вправо, влево, затем, схватившись левой рукой за правую и, состроив жалкую гримасу, промычал:

– Господин рапортфюрер, второй день рука болит, не могу поднять.

– Что? – глаза рапортфюрера налились кровью. – Что ты сказал?

Лоренц стоял не двигаясь. По рядам узников пронеслось:

– Отказался бить...

Бить на глазах десятков тысяч узников, которые не сегодня-завтра станут свободными, Лоренц не мог. Отказаться прямо тоже не посмел – эсэсовцы были его единственной надеждой. И он выкручивался. Узники видели это. Что же будет дальше?

Рапортфюрер смерил поникшего Лоренца презрительным взглядом, затем( указывая в сторону узников, громко крикнул:

– Туда! В самую середину! Понял? И не показываться мне на глаза!

Лоренц продолжал стоять, пока рапортфюрер не крикнул, топнув ногой:

– Вон, глупый пес!

Согнувшись, боясь глядеть на заключенных, Лоренц пристроился к своему бараку. На другой день эсэсовцы сбежали. Узники бросились на расправу со всеми шкурниками и предателями.

– Где Лоренц? – этот вопрос задавали друг другу все.

– Спрятался где-нибудь, – высказывали предположение, – залез под барак или еще куда-нибудь, чтобы переждать, пока лагерь опустеет.

Искали его всюду, осмотрели даже груды трупов, которые не успели сжечь. Верно, там трудно было найти Лоренца: тысячи две трупов было свалено прямо за крематорием. Безостановочно работающие печи не могли поглотить огромное количество «топлива». И все-таки всем казалось, что Лоренца увидят, он не сумеет спрятаться в этом человеческом ворохе.

Вдруг со всех концов лагеря узники бросились на площадь.

– Лоренца, Лоренца поймали! – кричали узники.

Но зря. Лоренца не поймали. Оказывается, что двое суток сидел он возле крайнего барака в мусорной яме. К концу третьего дня, решив, что останется незамеченным, Лоренц вылез из своего укрытия. Побежал к проволочному заграждению, топором изрубил проволоку. Несколько заключенных заметили его и сразу узнали. Они бросились в погоню, но Лоренц скрылся в горных зарослях.

Где он сейчас, этот палач? Если не встретил и не узнал его кто- нибудь из бывших узников, значит, живет на свободе, проедая награбленное. Сердце мое подсказывает, что он жив, он в Западной Германии, и непременно толкается среди обреченных, но по-прежнему крикливых реваншистов. И, может быть, на золото, добытое ценой тысяч убитых людей, где-нибудь свил себе гнездо?

Дорогой товарищ, можешь ли ты быть счастливым и спокойным, пока по земле свободно расхаживает Лоренц?!








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:21 MSK
Google