Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(18) Маутхаузен


Снова вагоны и автомашины. Моторы надрывно гудят – дорога круто ползет в гору. Мы уже знали, что едем не в Освенцим, а в Маутхаузен, откуда тоже на свободу еще никто не выходил.

– Живыми в могилу, – с отчаянием сказал Василий Писаренко.

Он исхудал. Тонкие угловатые скулы уродовали его лицо. Говорил он мало, только при необходимости. Но зато по-прежнему не унывал Иван Медведев.

– Ничего, братцы, пока живы, не умрем.

Остановились у ворот концлагеря. Ночь. Сильный мороз. Лагерь спит. Долго стоим лицами к ледяной стене. Наконец пришли эсэсовцы.

– Кругом! – скомандовал один из них.

Повернулись.

– Слушайте внимательно! Кого вызовем, выходить и строиться отдельно.

Назвали фамилии восемнадцати чехов. Их увели. Затем нам приказали раздеться донага и разуться. Голых повернули снова к стене. Прошло не менее часа. Тело сводили судороги. Переминаясь с ноги на ногу, каждый хотел хоть как-нибудь согреться.

– Почему увели этих чехов? – спросил я Алоиса.

– Они будут расстреляны, – сказал Алоис. – Это оставшиеся из тех, которые в Кладно сорвали портрет Гитлера и вместо него повесили лозунг: «Долой Гитлера! Да здравствует Советский Союз!»

Несколько человек, не выдержав страшного холода, упали и корчились в предсмертных судорогах. Никто не мог им помочь. Первая попытка – и выстрел в спину. Стой и смотри, смотри и запоминай. Мы уже наслышались о Маутхаузене, и все-таки не ожидали такой бессмысленной жестокости.

Часа через полтора нас проверили по спискам и, приказав взять упавших, отвели в баню, где мы и пробыли всю ночь. Рано утром выдали белье, ботинки на деревянных подошвах и повели. Пройдя метров триста и свернув влево, мы увидели страшное зрелище: на площади стояли тысячи людей, желтых и изнуренных, одетых в полосатую концлагерную форму.

– Ох, товарищи, – сказал один из чехов, – тут, видать, даже Терезин покажется раем.

Да, Терезин в сравнении с этим адом воистину мог сойти за рай. Каждая минута, проведенная здесь, убеждала, что мы попали в зверинец, в котором ни о чем нельзя договориться и из которого никуда нет дорог.

– Смотри, смотри, – обратился ко мне рядом идущий поляк, показывая рукой в сторону выстроившихся узников.

Я взглянул налево: в конце каждой колонны лежало по десять-пятнадцать трупов. С открытыми ртами, прямо на асфальте, слегка запорошенном снегом.

– Ой-ей-ей, – зарыдал кто-то вдруг в нашей колонне, – что ж теперь будет, братцы?! Езус-Мария, что делается, что делается?!

– Ты кто, мужчина или сентиментальная баба?! – Алоис, бледный как стена, подскочил к рыдающему. – Перестань сейчас же, стыдись!

, – Чего нюни распустил! – поддержали Алоиса другие товарищи.

– Плакать не надо, дружище, это плохо, – тихо сказал Иван.

– Слезами можно только потешить их, – Алоис почти незаметным кивком показал на эсэсовцев.

Нас поставили отдельно. Подбежал сухопарый, с глазами навыкате эсэсовец и, быстро пересчитав нас, подскочил к рапортфюреру с докладом.

Карантинный барак, куда поместили всю нашу партию, отгорожен от других колючей проволокой. Но мы хорошо видим, что делается у других. Можно даже говорить с новыми товарищами.

– Давай, Иван, искать знакомых, – сказал мне Алоис.

Мы подошли к проволоке, Алоис останавливал то одного, то другого. Знакомых отыскать не удалось. Но от тех, с кем разговаривал Алоис, он узнал кое-что о лагере. Чех, который работал на псарне, сказал, что эсэсовцы готовятся кого-то расстреливать. Он сам слышал, как один из них приказывал:

– К десяти часам все должно быть готово.

Около десяти Алоис громко сказал:

– Братцы, через несколько минут будут расстреливать героев Кладно, товарищей. Молчанием почтим их память.

В бараке наступила мертвая тишина. И действительно, через несколько минут где-то внизу, справа от барака, раздалась короткая пулеметная очередь. Потом вторая, третья...

Вечером мы получили знаменитый «дритль»* хлеба и горькую черную жидкость, называемую кофе.
*Треть буханки.

Спать ложились на голом полу. Барак насчитывал несколько человек обслуживающего персонала: старший, его помощники, подметальщики, ночные сторожа. Среди них много было продажных тварей, которым за кусок хлеба ничего не стоило убить такого же, как и они сами, узника. Не скупясь на удары резиновой палкой, они орали, надрываясь:

– Плотней, плотней подвигайся, здесь не гостиница!

Тот самый чех, который с утра разрыдался при виде страшного зрелища на площади, растерянно метался, не зная, куда лечь. Подбежавший помощник старшего барака ударил его по голове и заорал на немецком языке:

– Чего стоишь, глупая ворона, ложись быстрей!

Бедняга не понимал, что ему говорят. Он боязливо отскочил в сторону, но бандит бросился за ним:

– Ах ты, кретин проклятый, ты еще убегать? – удары сыпались на голову чеха. Он пытался закрыть ее руками, но искусный мордобоец тыкал палкой ему в грудь и снова бил по лицу, по голове.

С другого конца барака к месту мерзкого поединка подбежал Алоис. Он схватил немца за шиворот. Все замерли. Тот с остервенением замахнулся палкой на Алоиса, но тут же отлетел в сторону с разбитым носом. Споткнувшись о чью-то ногу, он упал, стукнулся затылком об пол. Поднявшись, бросился на Алоиса, который, выждав спокойно, пока тот приблизится, ударил его в подбородок. Бандит снова распластался на полу.

– Иди еще, скорей, – Алоис тяжело дышал, – иди, подлая душа!

– Вас ист лёс?* –старший барака налетел, как коршун.
*Что случилось?!

– А-а-а-а-а! – вдруг заревел его ретивый помощник. – Он мне челюсть переломил...

– Ты? – старший, держа руки в кармане, с нахальным лицом подступил к Алоису, возле которого встало несколько человек, среди них Иван Медведев.

Алоис, нахмурив брови, в упор спросил:

– Чего ты хочешь?

Старший рванул руки к груди Алоиса, но Медведев спокойно перехватил их:

– Не советую, камрад, будет плохо.

Не привыкший к такому обращению, блоковый хотел отдернуть свою руку, но Иван продолжал держать ее, словно в тисках.

– Не горячись, камрад, говорю, хуже будет, – с этими словами Иван швырнул блокового в сторону.

Угрожая и дико ругаясь, он направился в тот угол, где стояла его единственная в бараке кровать.

Грозя кулаком, он непрерывно повторял:

– Подожди, завтра утром я тебе покажу, подожди...

– Но ведь до утра еще надо дожить! – крикнул кто-то по-немецки.

– Что, что? – блоковый испуганно заморгал. – Что вы сказали?

– То, что слышал, – ответили снова из глубины барака. Стали укладываться спать. Распоряжался теперь другой помощник блокового, поляк. Он не кричал, в руках у него не было палки.

– Не бойтесь, ничего не будет, – говорил он тихо. – В числе старших бараков есть коммунисты. Я кое с кем переговорю. Этих бандитов уймут.

Поляк сдержал свое слово. На другой день к блоковому подошел один из немцев и сказал:

– Не вздумай мстить! Тебе еще придется рассчитываться за свои грехи.

Блоковый не вспоминал об этом случае. Очевидно, страх за собственную шкуру удерживал его от мести.

Алоис в нужный момент всегда приходил на помощь, особенно нам, русским.

Отсюда Явор написал последнее письмо, которое переслал на волю. Но Здена его уже не получила – в это время она мучилась в терезинских застенках.

Мы, коммунисты, – писал тогда Алоис, – любим жизнь, так как лучше всех знаем, какой она могла бы быть и какой она будет прекрасной. Поэтому нас не сломит их произвол!

Сегодня из каждой камеры выгнали по три-четыре человека якобы за то, что у них была плохо застлана постель и были грязные чашки; заставили их стоять на морозе два часа лицом к стене, и только тогда, когда несколько из них с окоченевшими, посиневшими конечностями упали на землю, им разрешили войти в помещение. Над неподвижным телом товарища, когда мы растирали его, чтобы оживить, я почувствовал, как страшно ненавижу. Не пугайся рта, который это произносит; эти слова не для тебя. Из сокровищницы родного языка мне хотелось бы выбрать самые прекрасные жемчужины и украсить ими твое дорогое имя и твой немеркнущий образ.

Вскоре всех русских перевели в Гузен, филиал Маутхаузена, расположенный в пяти километрах. Эсэсовцы угнали нас внезапно.

С Алоисом мы даже не попрощались. А позже, в Эбензее, я и встретился с Драгошем Бартой. От него узнал, что Алоиса перегнали в Линц, где он и погиб при воздушной бомбардировке. Случайно ли?! Американский летчик, конечно, не знал, в кого попадет его бомба или осколок от нее. А фашисты не могли не знать этого... Почему во время бомбардировки Алоис вместе с другими «опасными» оказался в центре лагеря? Фашисты боялись его, они чувствовали его волю и силу. Они на себе испытывали, каким влиянием он пользовался среди узников. Не сознательно ли фашисты убили Микулу?!

Позднее, уже после войны, я узнал о судьбе жены Алоиса – Здены Лахмановой. Она была достойной подругой поэта. Здена в Колбенке продолжала дело, начатое Алоисом. Она готовила материалы для газеты. Арестовали ее дома с группой молодых рабочих.

– Мама, не волнуйся, скоро вернусь! – Здена была спокойна: она порывисто обняла старушку. – Никаких слез. Мы будем вместе, мама.

Держали ее в том же Терезине, который в свое время испытал и Алоис. В фашистском застенке Здена вела себя мужественно, под-стать мужу.

– Что загорюнились? Женихов нет? – Здена хватала первую попавшуюся девушку и кружила ее в лихом танце. Никто и никогда в Терезине о таком веселье даже не помышлял.

Изнурительная работа, издевательства и унижения глушили в узницах все живое, женское. Но появлялась Здена, и люди менялись. На глазах высыхали слезы, на лицах сглаживались морщины. Где-то впереди начинала маячить надежда.

Бои шли рядом. Отчетливо слышались скрежет танковых гусениц, пулеметная стрельба. Несколько дней женщин не выпускали из бараков. По тому, что долетало с востока, как нервозно вели себя немцы, чувствовался конец пыткам и мучениям.

Здена запела грустную песню, под которую легко думать, загадывать, что случится с тобою в будущем. Барак наполнился звучной, душевной песней. Ничего будто нет вокруг – одна песня. И вдруг это дикое:

– Молчать! – на пороге стояли двое эсэсовцев. В притихшем бараке пришедший выкликнул фамилии трех женщин. Здена с двумя подругами уходила торжественная и веселая. Она ласково простилась со всеми.

– До встреч дома! Счастья вам, дорогие! Адрес не забывайте!

Все были уверены, что лагерь распускают. И вот троим первым посчастливилось уйти из неволи. Но фашисты вывели женщин и расстреляли. Даже перед своей смертью они не хотели отдать свободу этим троим. Какого большого и сильного человека погубили изверги в хрупкой и нежной Здене. После войны, в народной Чехословакии, Здену стали называть ласково: «Наша Люба Шевцова». И она действительно была Любой. Острый ум и бесстрашие, находчивость и поразительная любовь к танцам и песне, беспредельная преданность родине и презрение к смерти. Такой была наша Люба. Всем этим обладала и Здена Лахманова.

Умирая, она не знала о судьбе Алоиса. Здена верила, что он жив.

После победы над фашизмом родители Алоиса и Здены, обращаясь к молодежи свободной Чехословакии, писали:

Всякому понятно, что значит для нас утрата детей. Большое литературное дарование Лойзы и чистый, красивый характер Здены, которая столько для него значила, никогда не будут забыты.

Почти мистическая трагедия гибели обоих напоминает чистые случаи любви, воспетой лучшими поэтами и не кончающейся со смертью.

Просим: помните умерших. Каждый в своей округе может добиться того, чтобы их кровавая жертва не была напрасной! Примите эти печальные слова как небольшое напоминание о детях. Другим способом помянуть не можем – нет даже их могил.
Лахмановы и Микуловы.

Я написал тогда брату Алоиса. И вот что мне ответил Антонин:

Дорогой товарищ и друг!

С сильно бьющимся сердцем открыл я твое письмо, стараясь прочитать его сам. Слабое знание русского языка мешало, мне хотелось знать и понять каждое твое слово.

Этой же ночью я нашел переводчика. Не могу описать ту безграничную радость, которую ты доставил мне. Я перечитал письмо много раз и каждый раз находил в нем все больше радости.

Я очень тронут твоей чистой дружбой, которую ты сохранил в течение многих лет к моему покойному брату. Искренне и глубоко рад, что Алоис имел такого отличного друга, носящего в сердце постоянно его светлую память.

На третий день после получения и перевода твоего письма я передал его издательству, которое выпускает книгу «За прекрасную жизнь». Мы поместим в ней все письмо с прекрасными стихами Максима Горького из его «Песни о соколе», которые ты цитируешь. Да, «безумству храбрых поем мы песню». Да, счастье только в полете, только в борьбе!

Твой сердечный привет я передал всем товарищам, о которых ты пишешь. Все прочитали твое письмо. При посредничестве книги Алоиса я передам твой привет всему нашему народу и тем двум женщинам – незнакомкам из Кладно, и девочке из Роудницы...

Товарищи посылают тебе тоже сердечные приветы, особенно Драгош Барта. Он просит передать тебе, что как только будет у него немного свободного от работы времени, напишет тебе не несколько строчек, но настоящее письмо. Он одолжил мне свой альбом рисунков, сделанных в Эбеизее. На нескольких из них изображен и ты. Эти рисунки я сфотографирую и в следующем письме некоторые из них пришлю...

Не знаю, узнал ли ты после освобождения, что Зденка Лахманова была казнена нацистами 2 мая 1945 года в Терезине. До выхода в свет книги Алоиса посылаю тебе его памятный архив 1946 г., в котором помещены фотографии Алоиса и Зденки, одно из его стихотворений, написанных в тюрьме, а также воспоминания нашего большого писателя К. Я. Бенеша о его встрече с Алоисом в тюрьме. У вас идет чехословацкий фильм «Западня», поставленный как раз пэ мотивам К. Я. Бенеша. Это очень хороший фильм, в нем изображается подпольная борьба коммунистов против гитлеровцев во время оккупации Чехословакии. Не забудь при случае посмотреть эту картину. Ваши фильмы вызывают у нас все больший и больший интерес, и я сам видел их в последнее время очень много. Я люблю ваши отличные, роскошные фильмы...

Дорогой мой, я недавно прочел несколько стихотворений вашего народного поэта Джамбула. При чтении этих стихов я был увлечен мечтой побывать когда-нибудь в твоем Казахстане, увидеть своими глазами советскую страну. Может быть, скоро и сбудется то, о чем так мечтал дорогой Лойза.

Заканчиваю тысячью сердечных приветов тебе и всему советскому народу.

Дружески тебе преданный Антонин Микула.

P. S. За твое письмо передаю тебе сердечный привет и от моих братьев Иосифа и Олдриджа, а также от наших родителей. Приезжай к нам, мы ждем тебя как самого родного человека. Пиши быстрее.

A. M.










Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:22 MSK
Google