Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(28) К вам, друзья, мое слово!


...В окне картины одна милее другой: озеро, перелески, луга, березовые колки. Это русские села, советские люди – Родина! Я только сейчас уяснил себе то чудо, которое со мной произошло: я жив! Я на Родине!

Закрываю глаза – стук колес не дает мне покоя: кажется, что рядом узники в полосатых робах. Я начинаю ощущать неприятный запах телячьих вагонов, мелькают изнуренные небритые лица... Нет, лучше не закрывать глаз, а смотреть в окно, говорить с соседями по купе, сильнее устать, чтобы ночью быстрее заснуть. И я смотрю, смотрю. Но прошлое не уходит, оно невольно всплывает в памяти, примешивая к картинам русской природы обрывки концлагерной жизни. Из памяти не уходят Алоис Микула, Иван Медведев, Михаил Ребриев, Василий Макаренко. Где они, живы ли, что с ними?

Поезд остановился на станции.

– Иван! Ива-а-а-н! – кому-то не могут докричаться.

– Да что ты, оглох, что ли, Иван! – оглядываюсь и не верю своим глазам: в окне вагона рядом стоящего поезда Михаил Ребриев.

– Ванюша! – он прыгает прямо из окна. – Ванюша, жив!..

– Михаил, – я не могу выговорить слова, задыхаюсь в его объятиях.

– Жив, Ванюша! – слезы мешают ему говорить. – Как рука?

Он хватает меня за руку, смотрит на шрам. Несколько секунд мы молчим: рана напомнила Гузен, погрузку рельсов. Глаза заволакивают слезы.

– А где Медведев? – отбрасывая нахлынувшее воспоминание, спрашивает Михаил.

– Не знаю, – отвечаю я, – он убежал за полгода до конца войны.

– Убежал?! – в голосе Михаила удивление и восторг. – Все-таки убежал! Молодец! Только жив ли?!

– Медведев умереть не может. Он непременно жив!

Несколько секунд молчим.

– Ну, ты куда сейчас? – спрашивает Михаил.

– В Иркутск, служить, а ты?

– Я домой, – он как-то странно улыбается, – только дом не знаю где, семью разыскиваю.

Раздается свисток паровоза. Поезд, в котором едет Михаил, тихо трогается.

– Мое настоящее имя ведь не Иван! – на ходу кричу я Михаилу.

– Знаю. Я же привык, – отвечает он улыбаясь, – Иван!

– Ну, до свидания! – кричу я ему.

– Пиши!

– Куда?

– Пока не знаю.

– У меня тоже адреса нет.

– Ничего, увидимся! Найдем друг друга. – Михаил стоит в дверях, машет рукой.

– До свидания!

Это была наша последняя встреча. Я писал ему по разным адресам, но ни на одно письмо не получил ответа.

Через год я приехал в родную Алма-Ату.

– Тебе письмо было от кого-то, – сказала мать.

– Где оно?

– Да вот не знаю, куда-то прибрала... А теперь запамятовала...

Перерыли все, но письма не нашли.

– От кого# фамилии не помните?

– Фамилия какая-то вроде бы знакомая...

– Медведев? Ребриев?

– Кажется, Медведев... А может, и Ребриев...

С тех пор прошло много лет. Я так и не знаю, где сейчас Ребриев, куда судьба забросила многих товарищей, с которыми был на фронте, с которыми пережил фашистскую неволю.

– Слушай, дорогой, – говорил мне не раз Станислав Дудка, – если останемся живыми, приезжай к нам в Польшу. Не забудь адрес: Краков, Катовицы, село Мазонцовицы. Спросишь учителя, – засмеявшись, шутливо добавлял: – Если забудешь имя, скажешь, мол, тот, что всегда с большой собакой ходит...

– Буду жив, обязательно побываю, – отвечал я ему. – А вы к нам приедете?

– Конечно, я многого не знал о Советском Союзе, мне хочется теперь все увидеть самому.

Остался ли жив этот покладистый, с мягким характером польский учитель, который с большой любовью относился к советским людям? Там ли он, в Мазонцовицах, и ходит ли по-прежнему с большой собакой?

А Савино Лапитузо? Где сейчас этот неспокойный, горячо любящий свою родину итальянец? Жив ли, здоров ли? Ему сейчас уже за сорок. Он конечно все так же в гневе и в радости восклицает:

– Порка мадонна!

Как он радовался, как ликовал в день нашего освобождения!

– Италия, Иван, Италия! – повторял он без конца, прощаясь со мной.

Счастлив ли этот человек у себя на родине? В Италии ведь нет- нет и подымает голову фашистская нечисть.

– Да живет свободная Испания!

Помните, дорогие Лапарра и Мигуэль, как, собравшись в круг на лагерной площади в день освобождения, все узники-испанцы долго скандировали эти слова. Где вы сейчас? Что с вами? Мир встревожен тем, что прогрессивные люди в Испании преследуются. Свободны ли вы? Не томитесь ли снова в фашистских застенках, которых много в вашей стране?

...А Макс? Где этот австриец, который, рискуя жизнью, сделал меня членом своей семьи и каждый день приносил мне в лагерь пищу, отрывая последний кусок от себя, жены и детей?

Живет, наверное, по-прежнему недалеко от Вены. А когда глава советского правительства посетил Маутхаузен, то Макс, возможно, вспомнил и обо мне. Быть может, рассказал своим детям, теперь уже взрослым, о том, как во время фашистского ига, урезая их порции, носил хлеб русскому узнику. Как бы я хотел повидать этого прекрасного человека и от всего сердца сказать ему большое русское спасибо.

Где вы, чешские женщины, которые истинно по-матерински заботились о нас? Жив ли сейчас польский профессор Лготак? Этот человек перед лицом смерти усердно занимался изучением русского языка. Уставший на изнурительной работе, он вечером приходил ко мне в барак, чтобы узнать произношение какого-нибудь слова. А когда в Гузене началась расправа с русскими, он пришел вместе с другими товарищами передать мне полосатую робу умершего поляка, чтобы спасти меня, чужого человека, от смертельной экзекуции.

А ветеран Маутхаузена Орловский? Что он сейчас делает?

– Маутхаузен построен на костях польских узников, – говорил он не раз, – каждый камень на площади – это, считай, сгинувший поляк. Неужели и после всего этого во главе Польши будут стоять пилсудчики и сикорские? Нет и нет! После войны не воскреснет то, что было! Все станет другим!

Если здоровье не изменило этому удивительно сильному духом человеку, я уверен, что и без ноги, которую он потерял в штайнбрухе Маутхаузена, он тверже, чем до войны на двух ногах, ходит по земле новой Польши.

Когда я смотрю на свою искалеченную руку, я вспоминаю польского узника-врача Бенду: он спас меня от гибели.

– Ты, Иван, родился под счастливой звездой, – говорил он мне после того, как рана зажила, – теперь не умрешь, увидишь свою родину!

Спасибо тебе, доктор!

– Каким чудом ты остался в живых? – часто спрашивают меня. Многим я говорю:

– Это долго рассказывать, а если коротко: добрые люди помогли.

И я вспоминаю Алоиса Микулу, Драгоша Барту, Ивана Медведева, Жана Лаффита, Михаила Ребриева, Сергея Николаевича Соколова, Савино Лапитузо, Лаппару, Мигуэля, Бенду, Лготака, Макса, девочку из Роудницы, чешских женщин из Кладно, Орловского и многих других. Это настоящие, добрые люди. Я обязан им жизнью.

Но врезались в память и другие образы. Как можно забыть садиста Шторха из Терезина, эсэсовских душегубов из Маутхаузена, бандитов вроде Лоренца и Цыгана, который убивал первого встречного за десяток сигарет. Многие из них еще ходят по земле. Передо мной «Правда», в кбторой помещена фотография из Западного Берлина, где созвали свой шабаш реваншисты. Я пристально всматриваюсь в лица участников очередного сборища нацистских убийц: ведь это же шторхи, лоренцы.

Мы все помним! Хотелось, чтобы и молодежь, которой посчастливилось не видеть фашистских ужасов, все знала о нашем горьком опыте. Никогда не забывайте предостережения Юлиуса Фучика: «Люди! Будьте бдительны!».

...Прошло много лет. Передо мной одно из последних писем брата Алоиса. Вместе с другими письмами и документами я буду хранить его всегда.

Дорогой друг!

Мы только что установили могилу Алоиса. Это символическая могила, ведь никто не знает, где похоронен наш брат. Мы устроили ее над тихой Сазовой. Эту речку любил Лойза. Сюда приходим, чтобы вспомнить не только Алоиса, но и всех борцов, погибших от рук фашистских извергов.

Мы, чехи, знаем, что свою свободу получили от вас, советских людей. Вот почему мы с вами, братья, вот почему чехи навеки с Советским Союзом.

Каждый чех теперь знает, что фашистское зло не повторится вновь, ведь в памяти у народов осталось все. И это не повторится, потому что во главе всех борющихся за мир и счастье идет советский народ, наш освободитель и старший родной брат.

С братским уважением к тебе, ко всем советским людям

Антонин Микула.

Да, брат мой Антонин, в памяти у народов осталось все. Это никогда не должно повториться!








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:23 MSK
Google