Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(21) Опыт не удался


В Гузен прибывали все новые и новые партии узников. В бараках для них всегда были свободные кровати: крематорий дымил круглые сутки. Новичков безошибочно можно было отличить от старожилов. И не только по тому, что на их лицах некоторое время сохранялся румянец, но и по манерам, взглядам на все, что нас окружало.

Вчера опустел и верхний этаж соседней с нами кровати. Последнего из шести обитателей увезли в крематорий после работы, где его до потери сознания избили. Сегодня, прийдя из штайнбруха, мы увидели новых жильцов. Это были французы. Возле соседней с нами кровати стоял румяный, с тонкими чертами лица мужчина лет тридцати пяти. Он удивленно рассматривал каждого из нас. Два поляка, усевшись на нижнем этаже кровати, вытащили из грязной тряпки миску с картофельной кожурой.

– Деликатес! – пошутил один из них, обратившись к французу.

– Есть это?! – француз указал пальцем.

– Да-да, – ответил поляк, – подожди немного, скоро такую штуку будешь ценить выше золота.

– Ай-яй-яй-яй, – на лице француза появилась брезгливая гримаса, – больно будет, – и он показал на свой живот.

– Ничего, – ответил все тот же поляк, – уже проверено.

Француз, словно завороженный, смотрел на поляков.

– Ты кто по профессии? – спросил француза Иван Медведев.

– Нет профессии, – ответил тот, махнув рукой.

– А как же?

– Я капиталист, – француз тоже пожал плечами, засмеялся. – Не приходилось видеть живого?

– Пока нет, – ответил Медведев, – теперь вижу.

– А как ты в концлагерь угодил? – спросил поляк, прожевывая еду.

– Нацизм! – француз развел руки по сторонам. – Нацизм – враг прогресса.

– Может, отведаете? – поляк ткнул пальцем на остатки. – Не хотите? Каяться будете.

– Ах, нет, – брезгливо ответил француз. – Собака откажется.

Присутствующие дружно засмеялись. Капиталист не обиделся. Он тоже смеялся.

– А вы кто по национальности? – спросил он Медведева.

– Русский.

– Русский?! – удивился француз.

– Да, – Иван лукаво улыбнулся, – у нас капиталистов давно... – он придавил ноготь большого пальца к краю кровати.

– Да-да-да, – как-то странно улыбаясь, соглашался француз, – да-да-да...

– Ну, а капитала у тебя очень много было? – снова спросил Иван.

– Есть капиталист, – француз поднял руку вверх, как бы говоря о человеке высокого роста, – есть капиталист так, – ладонь руки опустилась книзу. – Я – так, – и он поднял руку до середины отмеченного расстояния.

– Средний, значит, – кивая головой, сказал Медведев, – ничего, на хлеб хватало? Без картофельных ошурков?

Снова все рассмеялись, рассмеялся и француз неестественно, натруженно.

Через два дня Медведев попал на разгрузку продуктов. Гражданский немец оказался добрым и тайно от эсэсовцев разрешил узникам положить в карманы сушеных фруктов.

Вечером Иван разделил добычу. Одну порцию сделал лишнюю.

– Хочу капиталиста пригласить, – сказал он.

– Эй, капиталист! – крикнул он. – Давай сюда. Десерт после сытного ужина.

– Хочешь, значит, корпорацию создать? – засмеялся Михаил Ребриев.

– Здрав-ствуй-те, – растягивая слово и слегка поклонившись, сказал капиталист.

– Вот, пожалуйста, – Иван указал на порцию сушеных яблок, –. попробуй. Десерт. – Спасибо, спасибо, – раскланиваясь и присаживаясь на кровать, ответил француз.

– Ну, как работа? – спросил Иван, когда капиталист начал жевать яблоки. – Для души?

– Ай-яй-яй-яй, – сокрушенно замахал тот головой, – это страшно, это смертельно страшно.

Он работал в каменоломне. Лицо его за две смены осунулось, побледнело. В глазах появился страх.

– Ничего, крепиться надо, – сказал Иван, лукаво улыбнувшись, – это полезно, когда палка капитализма пройдется по спине самого же капиталиста. На себе испытай.

Француз не сразу понимал слова Ивана, сказанные наполовину по-немецки, наполовину по-русски. Часто он задавал уточняющие вопросы. А когда улавливал смысл сказанного, обычно соглашался во всем с Иваном.

– Как, как, палька, это что – палька?

– Палка... это, – Иван сделал жест, будто собирался ударить палкой по кровати, – капитализм – палка. Понимаешь? По твоей спине... Он слегка дотронулся до его плеч.

– А-а-а-а, да-д-да... – закивал француз головой, – хорошо сказал, хорошо. Палка, спина, хорошо.

– А ведь останешься живым, опять будешь гнуть свою линию?

– Не знаю, – ответил француз и посмотрел на Ивана заискивающе, – я сейчас ничего не знаю, чувствую, что среди вас я самый глупый человек. Ни к чему негодный. Мне тяжело.

– А нам очень легко. Мы привыкли. Как мы дома без этого жить будем? – грустно пошутил Медведев.

– Прибедняешься, – сказал Михаил Ребриев, – а выпусти тебя на волю, сразу поумнеешь.

– Не знаю, – сказал француз, – наверное, так не будет, как было, так не надо, как было.

– Всех бы таких сюда, в каменоломню, – сказал Глазистов, – глядишь, по-другому мозги заработали бы.

Мы засмеялись. Француз не понял слов, переспросил:

– Как, как сказал?

Я перевел слова Глазистова на немецкий язык.

– Возможно, – сказал француз. – Возможно. Так нельзя.

Прошло около месяца. Капиталист ходил ссутулившись, нос у него заострился, глаза ввалились, под ними появились мешки. Однажды на вечерней проверке блокфюрер, считая ряды узников, остановился возле него:

– Что у тебя под полой?

– Это... – начал нерешительно капиталист, – уголь.

– Для чего?

– Есть, – робко ответил француз.

– Брось! – заорал эсэсовец, ударив его по лицу. – Французская свинья. Проголодался!

Когда же эсэсовец ушел к возвышению, на котором стоял рапортфюрер, капиталист подобрал выброшенный кусок.

В Гузен привозили иногда мягкий, как глина, уголь. Его ели многие узники. Рассказывали, что из такого угля в Германии добывали жир, годный для употребления в пищу.

– Не падай духом, – сказал Медведев капиталисту, когда после поверки вернулись в барак, – надо вынести все. Потом поведаешь своим друзьям-буржуям, – Иван лукаво подмигнул нам с Михаилом.

– Да-да-да... – как всегда, согласился француз. – Расскажу...

Только теперь глаза его как-то безразлично блуждали по сторонам, он стал менее разговорчивым. На лице появилось что-то отталкивающее. Иногда он стал забываться, говорил невпопад. Странно: именно теперь стали более заметными его барские привычки. После работы он обычно усаживался на кровать и, ни на кого не глядя, говорил:

– Пить.

Сначала мы выполняли его просьбы, но однажды между нами произошла «классовая» размолвка. Мы уже улеглись спать. Наш капиталист задержался. Он что-то не мог умоститься. Копался. Вздыхал. Ходил. К десяти он подошел к своему месту.

– Камрад, – обратился к нему Глазистов, – набери-ка в миску водички.

Капиталист даже не глянул на протянутую посудину.

– Иван, – обратился ко мне Михаил, – скажи ему по-немецки, видно, не понял он. А капиталист повернул лицо к Глазистову и с оттенком брезгливости бросил:

– Нет, увольте!

Мы его со зла назвали скотиной.

– Все, – сказал Медведев, – дружбе каюк. Гусь свинье не товарищ.

– А ты думаешь, Иван, он что-нибудь поймет? Спаси его сейчас – и, ты думаешь, от того он другим станет? Нет!

– Черного кобеля не отмоешь добела!

Дней через пять капиталист уже не мог ходить. Он лежал с закрытыми глазами, и его чуть не увезли в крематорий.

– Камрад, – сказал Иван испанцу, который был старшим команды по перевозке трупов, – он еще жив.

– Русский?

– Француз, – ответил Иван, – капиталист.

– Капиталист? – испанец засмеялся. – Такого и живым можно отвезти. Зачем он тебе?

– Не надо, – Иван махнул рукой, – пусть живет.

Вечером, придя с работы, мы увидели капиталиста на кровати: он лежал на спине с открытыми глазами и что-то шептал.

– Твой воспитанник, кажется, молитву читает, – сказал Ребриев Медведеву.

– Его надо в больницу, – сказал Иван.

– Да брось ты, Иван, возиться с ним, – отрезал Глазистов.

– Вот чудаки, – Иван лукаво улыбался, – останется живым, глядишь, человеком станет. Камрад, на ревир хочешь?

– Ревир? – капиталист, опираясь на локти, стал подниматься, чтобы сесть.

Мы отвели его в больницу. На прощанье он сказал Ивану:

– Ты очень хороший человек, очень.

– Русский, – пожимая плечами, ответил Иван.

Капиталисту повезло. В больнице он встретил врача француза. Тот спас его от «шприцовки», которой умерщвляли всех ослабевших, помог подняться на ноги. Его послали работать на псарню, и на собачьих харчах он восстановил силы. В нашем бараке он теперь не жил, и видели мы его очень редко.

Последний раз он встретился нам на лагерном базаре. На всю жизнь запомнились мне эти лагерные базары, суматошные и крикливые.

– Миску баланды отдаю за сигарету!

– Вареную картошку меняю на хлеб!

– Кому три больших окурка?

– Котелок картофельных ошурков – за полсигареты!

Такие крики раздавались на лагерном базаре. После ужина сюда собиралось много узников.

– Что ты хочешь за свою баланду? – спрашивает немец у пожилого поляка.

– Две сигареты.

– Ах, чудак! За что две сигареты? У тебя совесть есть?

– Да ты посмотри, что за баланда – ложка стоит.

– Хочешь, дам половинку?

– Спасибо, сам кури.

Сгорбившись, низко опустив голову, стоит русский. В руках он держит кусок хлеба.

– У кого есть курево? Меняю на хлеб, – говорит он проходящим.

– У меня, – остановившись, говорит другой русский.

– Сколько за порцию?

– А ну, покажи.

– А ты?

Один показывает сигареты, другой хлеб. Они смотрят друг на друга, «товары» у них падают на землю...

–. Николай!

– Петро!

Два брата, обнявшись, безудержно рыдают.

– Коля, родной!

– Где встретились-то, где свиделись...

– Ты как сюда попал?

– А ты?

– Жива ли мама, сестренка где?..

Вокруг братьев собралась толпа.

Братья?

– Да, родные.

– Русский, возьми, – поляк сует Николаю кусок хлеба, который не успел продать.

– На, русский, покури с братом, – чех дает сигарету.

– Возьмите вареную картошку, хоть поедите, встреча ведь...

Здесь последний раз мы встретили капиталиста. В руках у него была миска с кашей. К этому времени мы сильно ослабли. Заметно сдал и Медведев. Лицо его пожелтело, но по-прежнему горели задором карие глаза.

– Смотри, Иван, – обратился к Медведеву Глазистов, – наш капиталист кашу принес

. Мы подошли. На нем новая полосатая роба.

– Почему в гости не приходишь? – обратился к нему Иван.

– А, русский?! – он испуганно попятился. – Нет времени, далеко...

– Ты, видать, неплохо живешь, кашей торгуешь.

– А, да, – деланно улыбаясь, ответил капиталист, – покурить хочется. От себя урвал.

– У меня одна сигарета, – сказал Иван, – давай махнем. Ты покуришь, а мы подкрепимся.

– Три надо, – ответил тот, не глядя на Ивана и слегка покраснев, – это же не суп, тут масло, натуральное масло... Три давай...

Иван пожал плечами и пошел дальше, спрятав сигарету в карман.

– В общем опыт не удался, – подвел итог Ребриев, – буржуй остался буржуем.

– Да, – ответил Иван, – такого могила только исправит.

До отъезда из Гузена мы ни разу больше не встречались с капиталистом.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:25 MSK
Google