Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(2) Письмо из Праги


Вы когда-нибудь переживали такое? Близкий и дорогой вам человек погиб, вы поверили в это, и вдруг от него приходит письмо. Дрожащими руками вскрывается конверт, и с фотографии смотрят на вас родные глаза: «Он жив!».

В Эбензее мне казалось, что слухи о смерти Алоиса, возможно, неточны. Я верил и не верил им.

Верил потому, что Драгош Барта всегда пользовался весьма достоверными источниками. Не верил потому, что хорошо знал Алоиса, смелого, непокорного человека, которого боялись эсэсовцы даже в лагере. Я изо дня в день видел его спокойную улыбку, испытывал на себе его непреклонную волю.

– Не вешай голову, друже!

– Что? Голодный?

– Не горюй, после победы отъедимся!

– На карандаш, запиши, не останусь жив – расскажешь людям. Этого нельзя забывать.

Алоис мечтал о пьесе, которую напишет о поездке в Советский Союз. Он читал нам вдохновенные стихи, посвященные Здене, жене и другу.

И так я верил и не верил в смерть Алоиса до конца войны. А когда долгожданный конец пришел и распахнулись железные ворота лагеря, перед нами открылись дороги. Они шли в разные стороны. Но каждая вела бывшего узника на свою родину. Мы уносили с собой ненависть к фашистам, седину, появившуюся в двадцать лет, болезни и воспоминания о том, во что неочевидцу трудно поверить.

Первые метры от ворот я, как, наверное, и все, бежал. Потом остановился передохнуть, огляделся. Я все еще не верил. Не обман ли, неужели не зарычат снова эсэсовцы: «Лёс, лёс, ферфлюхте швайн!»*.

*Давай, давай, проклятая свинья!

Нет, это не обман: на мрачных стенах крепости ни души. А за ними, на площади, посередине лагеря, трупы лагерфюрера и рапортфюрера, растерзанные узниками.

В последние минуты они пытались скрыться, но не успели. Возмездие свершилось.

Освобожденные шли большими группами. Отдельно – мы, русские. Когда схлынуло волнение первых минут, отчетливо вспомнились последние дни жизни лагеря.

Мы уже слышали орудийные выстрелы.

– Это гитлеровские дивизии штурмуют Урал, – смеясь, возбужденно говорили заключенные.

– Получился не поход на восток, а драп на запад!

Нас уже несколько дней не водили на работы. Чувствовалось, что «победители» растерялись, не знают, куда девать узников. Паника витала вокруг.

Утром в наш барак забежал Иван Николаевич. Отозвал меня в сторону.

– Эсэсовцы хотят уничтожить весь лагерь. Они думают объявить ложную воздушную тревогу и загнать нас в. штольни, чтобы взорвать. Там все заминировано. Учти! Ты назначен одним из командиров. По моему знаку крикнешь: «Смерть Гитлеру!» – и поведешь за собой всех, кто будет находиться рядом, – Иван Николаевич похлопал меня по плечу, ободряюще улыбнулся: – Смелее, друг, не теряйся, сейчас все зависит от нас самих!

Он крепко пожал мою руку и вышел. Видимо, в последнее время, им, руководителям подполья, было еще труднее. С Бартой, несмотря на свободные дни, мы больше не философствовали. Осунувшийся, с горящими глазами, он редко показывался на людях, Соколов тоже похудел, стал беспокойным, всегда куда-то торопился.

Я тогда о многом только догадывался. А французский писатель коммунист Жан Лаффит (я помню его – коренастого и гордого человека с чуть подпрыгивающей походкой, от которого все мы ждали непременно добрых вестей с воли) в своей книге «Живые борются» написал, что в эти дни был создан «...единый штаб, охватывающий различные национальные группы. Начальником штаба стал Иван, в прошлом командир Красной Армии, его помощники – чешский и югославский офицеры.

С помощью Барты Ивана перевели в команду Вилли. Благодаря ловкой подделке документов лагерное начальство и не подозревает, кто такой Иван на самом деле. Он значится в списках мертвых, а в бараке живет под именем другого русского, умершего год назад.

Иван – необыкновенный человек. Очень мягкий, приветливый, он пользуется большим авторитетом среди своих соотечественников. Глядя на него, никто и не подумает, что это опытный военный. Однако Иван блестяще знает положение в лагере. Он изучил все возможности и варианты выступления. Мы с Борцом и Бартой полностью доверили ему руководство будущей боевой операцией». Этим «Иваном» и был как раз наш полковник Иван Николаевич Соколов.

Действительно, дня через два в лагере объявили воздушную тревогу. Раздалась команда:

– Быстро строиться!

Эсэсовцы выгнали заключенных на площадь. На свое обычное место торопливо вышел лагерфюрер. Его охраняли эсэсовцы.

–. Боится, собака, – пронеслось по рядам.

Хефтлинге!* – начал лагерфюрер Ганс. – Только что сообщили: к нам приближаются самолеты противника. Во имя спасения ваших жизней, во имя ваших жен, детей, матерей и отцов предлагаем вам укрыться в штольни... Мы гарантируем вам жизнь!

*Заключенные!

Какое кощунство! В последние секунды! И мы все об этом знаем.

– Нет!

– Найн!

– Но! – загудела площадь, и этот неистовый гул шестнадцатитысячной разноязыкой толпы, слившийся в одно решительное «нет», заглушил слова лагерфюрера. Он застыл на мгновение с отведенной в сторону штолен рукой. Затем резко повернулся и скрылся за воротами. Вслед за ним убежали и эсэсовцы. Заключенные ринулись к баракам, стали вооружаться камнями, палками, кирпичами. Зная, что фашисты могут открыть огонь со сторожевых башен, узники прятались в углублениях между бараками, возле фундаментов.

На второй день после этого «митинга» итальянцы первыми обнаружили в пятой штольне, куда пытался Ганс загнать всех узников, паровоз, топка которого была наглухо забита взрывчаткой. Позднее комиссия специалистов установила, что там было заготовлено такое количество взрывчатки, которого было достаточно для разрушения, по крайней мере, десяти таких туннелей.

Но произошло то, о чем мы не могли и подумать: на сторожевых башнях один за другим стали появляться австрийские солдаты-старички. Они недоуменно смотрели на все происходящее в лагере.

– Кто вы такие? – кричали им заключенные.– Бросайте оружие и уходите, если вы честные люди!

«Старички» на виду у всех сгрудились, посовещались и действительно побросали к нам винтовки. Это случилось неожиданно и быстро. Сторожевые башни опустели. А площадь снова загудела.

Мы целовались. Прыгали и кричали от радости. Даже больные, по многу недель не поднимавшиеся, выползли из бараков…* Над толпой взлетали шапки, полосатые робы. Свободу встречали кто чем и кто как мог. Потом вдруг на какое-то мгновение площадь затихла и над толпой взвились флаги многих государств. Больше всего было красных флагов.

*Согласно поверочному списку на 5 мая 1945 года из общего числа заключенных в Эбензее 16650 человек 7566 было больных. ...Вот уже скрылся не только лагерь, но и маленькая местечковая церковь, будто сторожившая этот фашистский ад. Она всегда была перед глазами, и сейчас, когда ее закрыли горы, видимо, каждый из нас облегченно вздохнул.

В лагерях я со многими встречался, и теперь о многих хотелось узнать: живы, здоровы ли?

Начиналась чешская земля. Я подумал: где Алоис? Чехи нас встречали, как родных сыновей. И в голове неотступно: Алоис, Алоис, Алоис... Его адрес в моей памяти, что резьба на камне: Сазова над Сазовой, Млин Будин, 80. Но кому писать? И написал три письма: одно – ему: «Дорогой друг Алоис, я нахожусь в Чехии, о которой так много ты рассказывал...», другое – его родителям, третье – Драгошу Барте. Мы расстались как братья и хотелось послать последний привет.

Дорогой Драгош!

Пишу тебе из города Брно. Я чувствую себя прекрасно. Возвращаюсь на Родину. Чудесные места у вас, еще лучше города и люди. Спасибо тебе за все, что ты сделал для советских людей в страшном фашистском лагере.

Желаю тебе счастья.

До свидания! У нас говорят: гора с горой не сходится, а человек с человек всегда сойдутся.

Твой друг.

Вскоре мы уехали на родину.

Прошло несколько лет. В Алма-Ате я окончил университет, из которого уходил в армию. Работал в школе, жадно, не жалея сил и здоровья. Дела и повседневные заботы оттесняли воспоминания о прошлом. Родным и близким все было рассказано, реже стали сниться кошмарные сны.

...И вот как-то мне приносят письмо из Праги. Торопливо разрываю конверт, на котором вижу фамилию «Микула», в письме фотография. Значит, ты жив, Алоис. Но секундная радость вдруг оборвалась: это не от него письмо.

Первая страница письма (25 января 1951 г.)
В памяти остается всё
Дорогой товарищ!

Пишет тебе брат Алоиса Микулы, твоего хорошего друга и товарища по заключению в концлагерях в Терезине и Маутхаузене. Твой адрес я получил от Драгоша Барты, твоего товарища по заключению в Эбензее. Одновременно по его просьбе передаю тебе от него сердечный привет. Он сам тебе напишет. А теперь позволь мне объяснить, в чем состоит моя просьба к тебе.

Мой брат Алоис Микула, поэт и писатель, выступавший под псевдонимом Иван Явор, погиб, как тебе, вероятно, известно, в концлагере Линц 25 июля 1944 года.

Брат оставил по себе светлую память революционера. Мне же удалось спасти от немецких фашистов часть его литературного наследства.

В настоящее время я заканчиваю приготовление к печати его первой книги «За красоту жизни», которая выйдет скромным подарком к 30-летию коммунистической партии Чехословакии. В книге будут опубликованы некоторые его стихотворения и письма, написанные в концлагере и тайно оттуда пересланные в Прагу.

В книге будет напечатано также несколько воспоминаний лучших товарищей и друзей моего брата, которые вместе с ним страдали в Терезине и Маутхаузене. Эти воспоминания написали член ЦК компартии и депутат Народного собрания твой хороший друг, ныне редактор газеты «Руде право» Драгош Барта, товарищи Эмон Благоут, Мила Мюллер, Ян Пштрос и другие. Драгош Барта в своих записках подчеркивает любовь Алоиса Микулы к Советскому Союзу и его народу, и то, как в заключении он перенес эту любовь на советских узников, которым помогал нести тяжкую долю.

Я обращаюсь с просьбой, чтобы ты также прислал мне свои воспоминания об Алоисе. Нам очень важно и ценно, чем он запомнился тебе. Я был бы тебе очень признателен за это, а вместе со мной, без сомнения, и наша любимая партия, верным сыном которой был мой покойный брат.

Буду ожидать с большим нетерпением твоего ответа и нескольких строк в книгу Ивана Явора (Алоиса Микулы).

Остаюсь с сердечным приветом и преданностью

Твой Антонин Микула.

На память посылаю фотографии брата и его жены.

И вот он предо мною, живой, незабываемый Алоис, Он мягко улыбается, я слышу его грудной баритон: – Ниц, Иванку, наздар!*
*Ничего, Иван, будь здоров!

– Иванку, как поживаешь ты?

Рядом его жена Здена Лахманова. Густая темная копна волос, прищуренные в улыбке глаза. Здена, тогда образ твой был всегда среди нас, тысяч смертников, дышавших одним воздухом с Алоисом. Как часто он говорил о тебе! Ты знала, что такое гитлеровский концлагерь. Ты прошла его адский круг от железных ворот до смертной стены. Мне даже сейчас, когда прошло так много лег после трагедии, не верится, что там можно было писать стихи. А твой Микула писал. Вдохновенные строки о тебе узнавали мы, и как-то легче становилось на душе.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:27 MSK
Google