Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(17) Почтальон


Утром, когда мы только пришли на работу, возбужденный Алоис, подавая мне лопату, крепко пожал руку.

– Прибыл мой почтальон – сказал он.

– Какой почтальон?

– Тот, который отправляет мои письма.

– Да?.. – я был радостно поражен. – Который?

– Тот, что с рулеткой ходит над обрывом, – глазами показал Алоис.

– О чем каркаете, проклятые лодыри? – закричал вдруг возле нас командфюрер. – Молчать!

Алоис повернулся к нему и ответил:

– Да вот гадаем, когда эту гору закончим. Скорее бы...

– Это не имеет для вас никакого значения, молчите и работайте! – заорал гестаповец и отвернулся от смелого взгляда Алоиса.

Гражданские приступили к работе. Они делали то же, что и мы. Парень, которого Алоис назвал почтальоном, был невысокого роста, с круглым лицом, прямыми черными волосами. Взгляд исподлобья. Он стоял на краю обрыва и разравнивал вываливаемую из тачек глину.

Связным между почтальоном и Алоисом был Иван Медведев. В его тачку Алоис бросал бумажный комочек, и он же в тачке, в глине, привозил от парня письмо. Также передавались на волю стихи, так попадала к нам чистая бумага.

– В этой, – тихо бросал Иван, опрокидывая тачку.

– Хорошо, – отвечал Алоис.

Улучив момент, когда командфюрер смотрел в другую сторону, поднимал записку и незаметно совал ее в карман.

На работе все шло своим чередом: орал командфюрер, вяло шевелились заключенные.

Где сейчас этот почтальон? Может быть, помогая заключенным, попал в лапы гестапо и погиб в фашистских застенках? А возможно он живет в одном из городов или сел новой Чехословакии. Я часто-вспоминаю о нем. Это был скромный и смелый юноша. Сколько раз он рисковал своей жизнью, переправляя письма Алоиса!

Вот и сегодня наполнили тачку глиной и Медведев повез ее. Я осторожно, исподлобья старался проследить, как почтальон возьмет «конверт». Иван подвез к нему тачку и опрокинул ее. Почтальон стал разравнивать глину и с тем же невозмутимым выражением лица, взглянув в сторону гестаповца, спокойно взял «конверт». Несколько минут он держал его в руке, продолжая работать, а затем, остановившись в ожидании следующей тачки, сунул руку с «конвертом» в карман, вынул оттуда сигарету и закурил.

– Курит? – спросил Алоис.

Он не смотрел на почтальона.

– Курит, – ответил я.

– Хорошо!

Так было переправлено и это письмо, дошедшее к нам уже после войны:

Моя единственная!

Скоро в камере станет совсем темно.

...Поэтому надо быстрее писать, тем более, что, вероятно, две-три недели из некоторых соображений буду молчать.

Близится рождество – вспоминаю о нашем первом рождестве, о чудесном вечере, когда я к вам пришел немного раньше, нежели был готов славный ужин. Ты помогала маме, была в фартуке, который тебе очень шел. Буду и нынче в столовой ждать, когда кто-нибудь выйдет в белом фартуке из кухни, будет мне улыбаться... Вспоминай меня без печали... Нас тысячи, которые далеко от милых.

Должен прервать письмо, так как атмосфера внезапно изменилась.

Уже понедельник, опять вечер. В камеру прибыли новые, наши ребята, закаленные в тюрьме. Есть тут мужская дружба на жизнь и на смерть. Никто там, на свободе, не чувствует, что значит действительная дружба между серьезными мужчинами.

Недавно я мог попасть в канцелярию. Чуть было не вызвали, когда искали писаря. Тепло, сухо, мало работы. Ребята попросили меня: «Останься с нами». И я буду с ними становиться в раннюю темноту в пятирядные рабочие колонны, сопровождаемые от стен крепости до работы стражей с заряженными автоматами.

Вести от тебя доставили мне радость, я должен ее разделить с тобой же. Мрачна поэзия этих ранних построений! Будят нас перед пятью. Пять и пять, и пять мужчин, десятки, сотни их выстраиваются: армейский генерал возле обычного солдата, соборный протоиерей с рудокопом, полномочный министр с кузнецом, военный атташе с помощником парикмахера, генеральный директор большого завода рядом с поденщиком – и с ними всеми поэт... Здесь они друг от друга не отличаются ничем: одинаковые лохмотья имеют и одинаковый суп едят. Однако это только на поверхности – в глубине, в душе, они остались кем были: генералы, министры, директора больших заводов. Старая ветошь старого света.

Бесчеловечность этих месяцев заключения и изнурительные работы научили меня непримиримости. Я присягнул товарищам, которые шли на смерть; и если бы мой отец встал на сторону торгующих свободой, правдой и правом, он был бы уничтожен. Уже скоро в сорную кучу истории донесут эти люди свои иллюзии!

Моя дорогая, терпеливо и мужественно, как подобает жене революционера, жди и верь! Будем крепкими, как скала! Динамит их злобы нас не подорвет!
Твой Лойза.

P. S. Пожелай от моего имени здоровья братьям и всем родным. До свидания, как только это станет снова возможным.

Сегодня вечером узнаем, что есть нового на свободе, – сказал нам Алоис.

– Долго ждать. Начинай здесь, вслух, – шутливо сказал Иван.

В обеденный перерыв, когда все заключенные хлебали баланду, гестаповцы лениво позевывали в стороне, Алоис перепрятал подальше драгоценный сверток, чтобы во время проверки на проходных воротах его не обнаружили. Кому из людей неведомо чувство, возникающее в момент получения письма от близких! Каждый немедленно вскрывает конверт и читает, будь то время обеда, сборы на работу, в кино или на стадион. Здесь же нужно ждать удобного случая, чтобы прочитать драгоценные слова. Письмо надо прятать, рискуя жизнью. И радостно и страшно ощущать прикосновение к телу свертка, прошедшего длинный и сложный путь. Сколько рук прикасалось к нему! Смелых, не боящихся риска.

В этот день генеральная проверка на проходной. Всех раздевали донага и прощупывали вещи, выискивая окурок, бумажку, карандаш или что-нибудь другое. Алоис стоял несколько впереди нас. Мы волновались за него, за его письмо... Он не оглядывался в нашу сторону, и нельзя было узнать, спокоен он или нет. В стороне стояли три человека, у которых обнаружили окурки. Им нельзя одеваться. Голыми они дождутся вечернего построения, на котором объявят об их «преступлении», а затем посадят в дункель.

Алоис вместе с другими разделся. Садист Шторх взял его вещи и начал старательно прощупывать каждый рубец, каждый шов. В его руках уже побывали шинель, брюки, рубашка.

– Шапку сними! – вдруг рявкнул он.

Алоис снял шапку и протянул Шторху. Прощупав ее, тот крикнул:

– Уходи!

Алоис стал одеваться. Медведев был настолько поглощен наблюдением за Алоисом, что не заметил, как подошла его очередь раздеваться.

– Чего уставился, свинья? – крикнул гестаповец и ударил его по голове. – Быстро раздевайся!

Иван снял серый кафтан, рубашку, брюки.

В этот вечер нам так и не удалось переговорить с Алоисом.

* * *

В камере, где сидел Алоис, было особенно шумно. Некоторые чехи получили посылки. Львиную долю их содержимого забрали гестаповцы во время проверки. Но кое-что все-таки осталось. Пришла посылка и Алоису. На картонном ящике милый почерк Здены. В посылке пища, носки, перчатки. В одном пальце перчатки секретная посылка. Развернув крошечный плоский сверток, Алоис обнаружил в нем маленькие пластинки, обернутые бумагой. Это были кусочки свечи, разрезанной на несколько частей. В камерах уже темно. Лишь в маленькие окна из-за решеток виден небольшой кусочек неба с яркими звездами. Алоис, отойдя к своей кровати, достал письмо. Потом позвал трех своих знакомых и попросил одолжить ему одеяла, чтобы завесить кровать и зажечь свечу.

– А где спички?

– Спички есть, – ответил Алоис, я уже давно получил их от Здены.

Через несколько секунд в углу камеры, невидимый за занавесками из одеял, светил кусочек свечки. Алоис читал письмо от жены:

Милый мой Лойзик, посылаю тебе письмо и свечу и не знаю, получишь ли ты все это. Не верится, что сквозь страшные преграды можно поддерживать связь.

Здесь по-прежнему свирепствует террор, хватают невинных людей и сажают в тюрьмы. Сколько осталось сирот, несчастных жен и матерей. Недавно у нас опять была облава – посадили много женщин и мужчин. За меня не беспокойся: я пока вне подозрения. А если и схватят, то я не боюсь смерти. Недавно полиция на все радиоприемники повесила таблички, на которых написан приказ, запрещающий слушать иностранное радио. За нарушение – смерть. Так что теперь труднее стало добывать новости. Но мы слушаем. Поздно ночью включаем и слушаем Москву. Немцы беснуются, их здорово бьют русские, они несут большие потери. Об этом сообщило вчера московское радио. Проходящие с восточного фронта поезда переполнены ранеными.

Все родные живы и здоровы. Береги себя. Я жду тебя и буду ждать вечно.

Твоя 3дена.

Сразу же Алоис написал ответ, погасил свечу, отдал товарищам одеяла и лег спать. Как жаль, что сегодня суббота и завтра не придется переслать письмо. Он долго не мог уснуть.

«Нет, фрицы, – думал он, – это для вас не прогулка по Франции, в Советском Союзе вы нашли себе могилу, из которой не выберетесь». Уснул перед утром.

Около десяти утра я пришел в камеру чехов. Не успел войти, как Алоис подошел ко мне и протянул большой сверток.

– Возьми для русских товарищей.

– Что это? – спросил я.

– Это кое-что из пищи. Некоторые чехи вчера получили посылки. Вот мы и решили с вами поделиться.

– Спасибо, друзья, – сказал я, – большое спасибо. Какие новости в письме?

– Бьют немцев вовсю – это главная новость, – и Алоис рассказал мне содержание письма.

Я вернулся в свою камеру, чтобы сообщить товарищам об этом и передать подарок Алоиса. Вскоре снова возвратился к чехам. На одной из коек сидел пожилой и жадно ел. Он кивнул мне:

– Как дела, русский?

– Ничего.

– На, возьми, хочешь? – спросил он с видом милостивого снисхождения, продолжая жевать, и протянул мне небольшой кусочек хлеба.

Я ответил:

– Не хочу.

– Не хочешь? – он искренне и наивно удивился.

– Да, не хочу.

– Это забавно, в Терезине – и есть не хочет.

– Думаешь, что все такие обжоры и жадные, как ты? – сказал подошедший к нам Алоис. – Когда все не пожалели передать русским часть своих посылок, ты не дал ничего, а сейчас суешь, как нищему. Ешь сам, обжора. Пойдем, Иван.

Мы подошли к кровати, на которой сидело несколько чехов, и один из них, доктор медицины, как я узнал потом, говорил:

– Я имею ординаторскую в Праге. Сейчас она закрыта. А давала она дохода девять тысяч в месяц. После войны мне должны возместить убытки.

– Кто? – иронически усмехнувшись, спросил Алоис.

– Власть.

– Чья власть?

– Наша власть.

– Значит, не та, которая принесла тебе убытки?

– Конечно. Ее тогда не будет.

– Сейчас в стране нацисты. Сам говоришь, что их уничтожат. Власть, которая будет, тебе ничего плохого не причинила. И что же ты думаешь, она должна возмещать тебе убытки, которые принесли фашисты?

Доктор медицины замолчал.

В понедельник Алоис отправил письмо Здене. Он уже слышал, что скоро будут формировать транспорт из Терезина. Ходили слухи, что повезут в Освенцим. Алоис спешно послал еще коротенькое письмо Здене:

Родная!

То, чего ожидал, стало известно на днях: уезжаю из Терезина в концлагерь в Освенцима (Аушвик). Пока здоров, как будет на новом месте, не знаю, Однако вce должен выдержать. Хочу! Много о тебе думаю. Будь крепка! Письмо от тебя получил. Сколько радости мне и ребятам ты доставила! Плохо, что не имею времени написать. Ожидай вестей от меня, которые я дам, как это будет возможно.

Привет родным, Твой Алоиc.

Это последнее письмо, которое получила Здена от мужа.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:29 MSK
Google