Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(22) Раньше смерти не умирать!


Так проходили дни за днями. Каждое утро в штайнбрух спускались по лестнице живые скелеты, а оттуда многих выносили на руках и складывали возле крематория. Мучительно долго тянулся день. И о каждом дне можно рассказывать часами. Это были лагерные будни. Но в памяти сохранились и такие события, перед которыми бледнела будничная вереница страшных часов.

После работы, проглотив порцию колючего эрзац-хлеба, узники укладывались спать. Сон – это, казалось, то единственное, чего не могли эсэсовцы заменить эрзацем. Но редко удавалось провести ночь спокойно. Почти каждый вечер проводилась проверка «санитарного состояния» узника. Она часто заканчивалась далеко за полночь и каждый раз уносила одну-две жизни.

– Строиться! – раздается команда в бараке.

Полусонные узники выскакивают на улицу.

– Полосы простригать! – орет блоковый.

Всем узникам концлагерей простригали от лба до шеи полосу на голове. Как только она начинала зарастать, ее подновляли. И делали это непременно ночью, чтобы лишить отдыха измученных людей и лишний раз поиздеваться над ними.

И вот триста узников барака становятся в очередь. На улице моросит дождь, все жмутся друг к другу. Последние попадают в барак к полночи, а то и позже. Как правило, количество умерших за ночь в таких случаях возрастало. Но самой страшной была проверка чистоты ног. Производилась она обычно в полночь. В ней принимали активное участие сами эсэсовцы.

– Показать! – от этого крика эсэсовца или блокового просыпался моментально весь барак и с каждого яруса трехэтажных кроватей вытягивали худые, покрытые ссадинами ноги. Светя фонариком, эсэсовцы и их прихлебатели из числа заключенных двигались вдоль кроватей.

– Ауф! – это кому-то приказывали встать.

Набрав два-три десятка узников, эсэсовцы вели их в умывальню.

– Раздеться!

Узники повиновались.

– Мыться!

На головы узников пускали ледяную воду. Их оставляли в умывальне до утра. Многие умирали там, некоторые, получив воспаление легких, через два-три дня «уходили» в крематорий. И в лагере кроме слов «убили», «застрелили», «повесили» существовало страшное слово «замыли».

Это произошло вечером в конце рабочего дня.

– Подойди сюда, – позвал часовой русского узника, работавшего на строительстве железной дороги. Узник приблизился.

– Видишь на камне сверток?

– Да... да...

– Это хлеб. Иди возьми.

Трудно изнуренному голодом человеку отказаться от куска хлеба. Узник побежал к свертку. Раздался выстрел.

– Стой! – кричит эсэсовец Бежать вздумал!

Подстреленный в ногу, бледный, узник скорчившись лежит возле камня. К нему подскакивают другие эсэсовцы: удары прикладами, пинки и ругательства.

– Больше не побежишь!

– Веревка тебе полагается!

А на вечерней поверке лагерфюрер приказал:

– Построить всех русских отдельно, остальных отпустить по баракам...

Когда площадь опустела и на ней остались одни мы, русские, он закричал:

– Сегодня один русский пытался бежать! Но наш зоркий часовой заметил его. Сейчас вы должны сами расправиться с ним. В противном случае будете наказаны все. Вот он!

В ворота лагеря вводят заключенного. Лицо его окровавлено, руки висят, как плети, он волочит раненую ногу. Его поставили метрах в десяти от нас.

– Вот он, беглец! Убейте его – и вы пойдете в бараки, – лагерфюрер смотрит на нас исподлобья.

Проходит несколько минут. На площади появились эсэсовцы с автоматами.

– Ну?! Я жду! – злобно кричит лагерфюрер.

– Братцы! – крикнул вдруг стоявший перед нами русский. – Это провокация, не верьте гадам!

К нему бросилось несколько эсэсовцев. Сбили с ног.

Лагерфюрер выхватил пистолет и в упор выстрелил.

– Начинайте! – скомандовал он.

И началась знаменитая экзекуция, о которой помнят все узники Гузена.

– Бегом!

– Гусиным шагом!

– Ложись!

– Катись!

– Встать! Бегом!

– Гусиным шагом!

Проходит час, другой... На площади появилась тодкоманда. Телега, на которой возят трупы, переполнена. Из трубы крематория валит дым, опускаясь вниз и расстилаясь под ногами вконец измученных узников.

Эсэсовец, известный в лагере под кличкой Душитель, появляется то слева, то справа от строя, командуя:

– Айн, цвай, драй...

– Кажется, конец, – глухо говорит Глазистов.

– Не выдержать, – я тоже потерял веру выжить.

– Не умирать раньше срока, – как-то строго и мрачно сказал Медведев. Он держался лучше всех. Иногда Иван отчаянно ругался, но нас не забывал: поддерживал взглядом, то строгим, то мягким, и добрым словом.

В десять часов вечера снова явился лагерфюрер.

– Вы имели возможность избежать наказания, – цинично заявил он, – теперь такой возможности нет. Продолжать! – рявкнул он эсэсовцам.

И снова послышался тенорок Душителя:

– Айн, цвай...

– Ложись!

– Вставай!

– Бегом!

В двенадцать часов ночи экзекуцию приостановили. Нас оставили в строю на площади до утра. Во время экзекуции погибло более пятидесяти человек. За ночь умерло еще восемь узников.

Утром, перед построением всего лагеря, нас отпустили по баракам.

– Все на работу, а русские останутся в лагере, будет продолжена экзекуция, – прохрипел заспанный рапортфюрер. – Это понравилось им.

В бараке нас окружили чехи, поляки, югославы, немцы, французы, болгары. У многих на глазах слезы.

– Иван! – крикнул кто-то сзади.

Я оглянулся. Ко мне подошли двое: высокий, широкоплечий, с веснушчатым лицом испанец Мигуло Мигуэль и профессор Лготак.

– Иван, мы за тобой, – сказал профессор.

– Плехо, Иван? – у Мигуэля в глазах скорбь.

– Плохо, – ответил я.

Мигуэль – испанский коммунист, он часто приходил ко мне консультироваться по русскому языку. То на немецком, то на русском, то на испанском он рассказывал об Испании, о страшном режиме Франко. Вместе с ним приходил иногда Лапарра – начальник штаба коммунистической бригады в 1937 году, тоже испанец.

– Испания еще не погибла, – говорили они мне, – настанет день, когда и у нас будет коммунизм.

– Иван, мы придумали, – сказал профессор Лготак.

С этими словами они отвели меня в сторону. Мигуэль достал из-под полы концлагерную куртку. На ней был номер и красный винкель с буквой «Р» – поляк.

– Надень, – сказал Лготак. – Когда будут строить рабочие команды, станешь рядом с Мигуэлем.

– Где вы взяли эту куртку? – спросил я.

– Сегодня в нашем бараке умер поляк. Мы сняли с него. Он не обидится...

К нам подошел Медведев.

– Надевай, Ванюша, может, жив останешься, расскажешь...

– А как же вы?

– Не расстраивайся. Мы попробуем выдержать. Голыми руками нас не возьмут.

Вскоре подошли Ребриев, Глазистов. Они еще раз напомнили мне свои адреса. Когда раздалась команда строиться, мы обнялись.

– Прощай, Иван, – сказал Ребриев, – старайся жить. Не умирай!

Ребриев крепко, до хруста пожал мне руку. Глазистов обнял, поцеловал меня и, не сказав ни слова, убежал к своим.

У лагерных ворот меня встретил Мигуэль.

– Говори только по-польски, – предупредил он меня тихо, – а то всякие ведь среди узников есть.

Мы работали на возвышении, с которого видно было все происходящее на площади.

– Как твои друзья? – то и дело спрашивал Мигуэль. Сам он, близоруко щурясь, ничего не видел.

– Пока держатся, – отвечал я.

Облако пыли двигалось по площади. Вот из-за кухни показалась смертная команда. Она тянула за собой двухколесную телегу. И не видно было, взяла ли она кого-нибудь из наших. Как там они? Что с ними? И когда нас привели в лагерь, я торопливо вбежал в барак, У койки стоял Медведев.

– Иван!

Мы обнялись.

– Что у вас?

– Ты думаешь, меня так просто убить? – Медведев еще шутил. – Бери свою порцию, – он подал мне хлеб. – Ты знаешь, сегодня я обхитрил их. Мимо нас по площади проходила команда узников, Поравнялись. А, думаю, двум смертям не бывать – взял и пристроился к ней. Прошел в барак, забрался под кровать и пролежал до вечера.

Экзекуция продолжалась несколько дней. Ивану удавалось спасаться в бараке. В последний день его обнаружил под кроватью подметавший барак узник. Бандит в прошлом, он предал немало людей в концлагере. Выдал он и Ивана. Вечером после пересчета узников Медведева били посредине площади. Иван не издал ни одного звука. Когда кончили бить, он встал, поправил на себе одежду и тихо пошел к своему бараку.

Экзекуция унесла в крематорий почти пятьсот русских, в лагере нас остались единицы.

А секрет этого зверства раскрыл наш товарищ, убиравший квартиру лагерфюрера: оказывается, он получил письмо с фронта. Еще не дочитав его до конца, закричал:

– Проклятие!

, – Что случилось? – спросила жена.

– Русские убили брата! Они заплатят мне за него, я покажу им, сколько он стоит!

Так он расплатился с русскими за своего брата.

За восемь месяцев из Гузена не выпустили на волю и не вывезли в другие лагеря ни одного человека. Начался 1944 год, и в феврале лагерь облетела новость: готовится транспорт. Кого-то и куда-то повезут из Гузена.

Через неделю пять тысяч узников Гузена погрузили в товарные вагоны. Из нашей шестерки на транспорт не попал только Василий Писаренко.

Орловский на костылях ходил по баракам перед отъездом, прощался.

– Это неспроста, братцы, – говорил он. – Видать, туго приходится Гитлеру, рабочая сила понадобилась. Транспорт из Гузена – это все равно, что с того света приехать на экспрессе.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:31 MSK
Google