Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(23) Расплата за предательство


Ночью поезд остановился в степи. За стенами вагонов слышатся взволнованные голоса эсэсовцев: в небе гул самолетов, Он то приближается, то удаляется.

– Кажется, Гитлером здесь не пахнет, – говорит Ребриев.

– Да, похоже, – соглашается Глазистов.

Вскоре раздались глухие взрывы. Мы притихли. Эсэсовцев тоже не слышно. Это было рядом – взрывная волна почувствовалась даже в вагоне.

– Видно, наши! – сказал Иван Медведев.

Он вскочил, обнял Михаила, меня, Глазистова.

– Поддают хорошо! Так и надо! – громко крикнул Михаил.

– Заткните глотки! – заорал эсэсовец, барабаня прикладом в стенку вагона. – Стрелять буду!

– Догадывается, шельма, о чем толкуем, – сказал вполголоса Иван. – Видите, какая культура появилась: он предупреждать уже стал.

От радости, что наши так близко, что скоро все это кончится, вытирая слезы, Глазистов шепчет нам:

– Деликатными становятся. Скоро разрешение станут просить: «Товарищ Медведев, можно вас убить?», «Товарищ Назаренко, разрешите вас выпороть?».

Он беззвучно смеется. Мы смотрим друг на друга, счастливо перемигиваемся, мол, будет так, мы свое возьмем.

Когда взрывы прекратились, поезд двинулся дальше. А утром нас высадили из вагонов и повели в какой-то большой населенный пункт.

– Винернойштадт, – сказал впереди идущий австриец, – я здесь бывал до войны.

– Значит, будем работать на каком-нибудь заводе? – высказал я предположение.

– Скорее всего так, – ответил все тот же австриец.

Мы остановились перед большим зданием – цехом. Здесь все было приготовлено к встрече: пристроенные к цеху двухэтажные бараки огорожены колючей проволокой, по которой идет ток высокого напряжения. В воротах эсэсовцы пересчитали прибывших. В каждый барак по тысяче человек. Мы попали в третий. Целый день носили и устанавливали трехэтажные кровати, укладывали набитые стружкой матрацы.

Мы с Иваном расположились на «третьем этаже», под самым потолком. Заложив руки за голову, я лежал на спине. В такой же позе рядом Иван. Мы молчали. Наверное, каждый из нас думал о своем. И вдруг я заметил: прямо перед глазами, прилипнув к потолку, торчит соломинка. Я дернул за нее, и на меня упал большой комочек.

– Что это? – спросил Иван.

– Кажется, прессованные деревянные стружки.

Иван перелез на мою кровать, приподнял руку, ковырнул пальцем в том месте, откуда я только что оторвал кусочек.

– Конечно, стружки. Ноготь-то как хорошо их берет. Весь потолок можно сломать голыми руками, – сказал он.

Иван многозначительно посмотрел на меня, затем на потолок, снова на меня:

– Соображаешь?

– Кое-что.

– Завтра поведут на работу, посмотрим, есть ли колючая проволока с этой стороны барака, – сказал он тихо.

Мы слезли вниз, быстро разыскали Ребриева, Глазистова, Макаренко. Выслушав нас, Михаил сказал:

– Неплохо было бы найти в компаньоны югослава: отсюда, говорят, до Югославии рукой подать.

– А там нетрудно разыскать партизан!

– У меня есть один на примете, – сказал Иван, – кажется, неплохой парень, хорошо говорит по-русски. Завтра с ним побалакаем!

Утром нас повели на работу. В цехе, к которому были пристроены бараки, мы делали железобетонные плиты для каких-то перекрытий. А вечером Иван Медведев ходил с таким видом, как будто у него родился сын: охрана и колючая проволока были только с одной стороны. Выйдя на крышу цеха, можно было спуститься вниз и оказаться на свободе. В умывальной он сообщил:

– Радость, Иван: говорил с одним югославом – он согласен. Я сказал, что ты и Михаил – офицеры Советской Армии. Он обрадовался.

Вечером мы уселись у стены барака, рядом – наш новый компаньон.

– Через два дня будем в Югославии, – говорил он.

– Эх, черт возьми, – взволновался Ребриев, – встретиться бы с партизанами да автомат в руки… – он нетерпеливо потирал ладони.

– Поищем, найдем и партизан, – как бы успокаивая Михаила, ответил югослав.

– Кого-кого, а партизан там отыскать нетрудно, – сказал Макаренко.

– Не станем загадывать. Поживем – увидим, – рассудительно вставил Медведев. – Одно должны знать твердо – надо бежать.

– Когда? – глядя на всех, спросил Михаил.

– Сегодня, – сказал Глазистов.

– Нет, давайте завтра, – перебил его Макаренко.

– Почему завтра? Ведь все готово?

– Надо подумать, – Медведев знал, что с этим тоже торопиться нельзя. Тут можно ошибиться только один раз.

– Да, пожалуй, лучше завтра, – подтвердил наш компаньон.

Побег назначили через ночь. Но утром узнали, что точно так же, как собирались и мы, из лагеря убежало двое. В барак ворвались эсэсовцы, уставились в потолок, где была пробита большая круглая дыра.

– Встать! Строиться! – крикнул эсэсовец по кличке Клыкастый.

– Может быть, скажете, кто из вас еще хочет бежать?

О происшествии молниеносно узнал весь лагерь. Эсэсовцы злобно смотрели на узников. В восемь часов утра мы были уже на работе. Вечером, как всегда, после пересчета, мы ждали команды: «Разойдись!» Но сегодня этого не случилось. Что это? Из строя выходит наш проводник – югослав. К нему приблизилось несколько эсэсовцев, и вот они идут вместе перед строем. Наш компаньон остановился около Ивана Медведева и указал на него пальцем. Трое эсэсовцев грубо выталкивают Ивана к стенке барака.

– Здесь стой!

Югослав идет дальше. Он показывает пальцем на Ребриева, Глазистова, Макаренко, на меня, потом задерживается около пятнадцатилетнего мальчика, которого мы до сих пор не знали и видели разве только случайно.

– Все? – зло рычит эсэсовец.

– Все, – отвечает тот.

– Предатель, – шепчет Михаил, – шкурник...

– Виноват, братва, – хмуро говорит Иван, – я его отыскал.

Всех отпустили, а нас привели в вещевой склад. Посередине скамейка, на полу десяток палок. В углу на столе – колода карт, бутылки с вином. Нас поставили лицом к стенке.

– Сыграем? – говорит Клыкастый друзьям.

– Да, пожалуй.

Они начинают играть в карты, пьют вино, громко смеются.

«Кого-то ждут», – думаю я. А они снова пьют.

– Довольно, начнем, – говорит один из эсэсовцев.

– Кругом! – пьяно рявкнул другой.

Мы поворачиваемся.

– Куда хотели путь держать? – спрашивает Душитель. – А?! – он достает из кобуры пистолет и подносит к каждому из нас: – Куда, а? – Пистолетом он тычет в наши лица.

– Произошла какая-то ошибка, – не отрывая глаз от Душителя, говорит Иван.

– Что? Что ты каркаешь, бандит?

Приводят переводчика.

– Господин хочет, чтобы вы сказали, когда и куда хотели бежать? – говорит нам переводчик-поляк.

– Очевидно произошла ошибка, – повторяет Иван. – Мы ничего не знаем.

– Ха -ха, ошибка, сейчас мы покажем эту ошибку, – надменно говорит фашист.

– Маму, папу, жену, деток больше не увидите, – говорит другой эсэсовец и жестом показывает, как затягивается петля на шее.– Капут? Понятно?

Ребриеву, который стоит крайним, приказывают лечь на скамейку.

Клыкастый берет палку – длинное засушенное сухожилье, замахивается. После нескольких ударов к нему подскакивает другой.

– Разве так бьют, чудак!

Он берет палку, отводит ее далеко назад, ударяет с размаха, поворачивается на одной ноге, протаскивая ее за собой. И кровь алыми полосами выступает на теле.

– Видел? – говорит он Клыкастому и размахивается снова.

...Мы вышли из вещевого склада избитые, еле волоча ноги. Мальчик, которого мы проводили до его барака, плакал навзрыд. В бараках на наших кроватях – порции хлеба, в мисках – холодная горькая жижа. Нам нельзя лежать и сидеть. Почти всю ночь стояли возле кроватей.

Иван разговаривал сам с собой.

– Как же это я так с этим югославом? – Он пытался еще шутить: – Ничего, ребята, все образуется, ведь и на старуху бывает проруха.

Утром нас, как всегда, повели на работу, а вечером снова пытка. На этот раз эсэсовцы особенно старались. Больше всего они издевались над Медведевым, которого били не на скамейке, как нас, а на столе от швейной машины. Ему приказали лечь поперек, а затем веревкой связали ноги, протянули их к голове так, что крышка стола теперь была как бы опоясана его телом. На бледном лице выступили крупные капли пота. Но сколько ни зверствовали эсэсовцы, они не услышали от Ивана ни одного стона.

Когда стало темнеть, один из эсэсовцев внес веревки. Из них сделали петли и надели нам на шеи. Концы каждой петли зацепили за крючки, подтянули так, что стоять можно было лишь на носках, Сделав это, эсэсовцы ушли. На карауле оставили одного.

Немели ноги, но стоило чуть опуститься, как шею начинала сдавливать веревка.

Время от времени я, ухватившись руками за веревку, старался подтянуться, чтобы дать хоть небольшой отдых ногам. Каждый из нас чувствовал, что это уже последние минуты жизни.

– Не можу, дядько, – тихо простонал мальчик.

– Держись, держись, малый, – повиснув на руках, ответил Глазистов.

– Вот рукой так возьмись, – сквозь слезы советовал Иван.

– Что за разговор?! Молчать! – закричал фашист.

Мальчик не удержался. Ноги у него подкосились. Он попытался встать, дернулся и повис.

– Малый, малый, что же ты?

Но малый уже ничего не слышал.

На третий день Медведев перед очередной пыткой снова обратился к рапортфюреру:

–- Я прошу выслушать меня.

Опять привели переводчика.

– Мы не знаем, за что нас бьют, – сказал Иван.

– Вы хотите сказать, что не собирались бежать? – спросил рапортфюрер.

– Да, не собирались, – твердо сказал Иван. – Даже не думали. За что же нас бьют?

– Того сюда! – приказал рапортфюрер.

Стыдливо пряча глаза, югослав пробормотал:

–- Да-да, господин рапортфюрер, они хотели бежать. Иван, – он показал на Ивана пальцем, – сказал, что среди них два советских лейтенанта.

А переводчик-поляк так перевел эти слова:

– Югослав говорит, что однажды он подслушал, как вон тот Иван и двое русских говорили о каком-то побеге.

– Что вы скажете теперь, мой дорогой друг? – эсэсовец, прищурив правый глаз, смотрел на Медведева.

– Я ничего не понимаю, – глядя на переводчика, сказал Иван, – о каком побеге говорит он. Прошу выслушать меня.

– Пусть говорит, – сказал рапортфюрер.

– Этот, – Медведев посмотрел предателю в глаза, – должен мне сигареты. Вот уже больше десяти дней он не отдает их. Недавно я потребовал и пригрозил. Зажилит – получит по шее.

– Русский говорит, что югослав наклеветал на него и на его товарищей, – сказал переводчик, – он должен ему сигареты и не хочет отдавать.

– Это правда? – эсэсовец угрожающе посмотрел на югослава.

Нет, – плаксиво сказал предатель, – нет, я правду говорю...

– Признайся, подлец, – сказал Иван югославу.

– Что, что он сказал? – спросил эсэсовец переводчика.

– Он просит югослава признаться, – сказал переводчик, – чтобы не били напрасно людей.

– Пока не бить, до прихода лагерфюрера. А этого допросить, – эсэсовец показал на предателя.

Уходя со склада, переводчик ободряюще посмотрел на нас. Мы молча благодарили его: он помогал нам.

Дня через два нас выслушал лагерфюрер. Несколько чехов и поляков, чтобы помочь нам, дали показания против предателя. Они доказывали, что югослав действительно брал сигареты у многих и никому не отдавал. Некоторые клялись, что собственными ушами слышали, а глазами видели, когда Медведев с него требовал долг, как он пригрозил югославу.

– Лгите, хлопцы, на предателя, – говорил поляк Янек, – пусть русские останутся живыми.

Мне до сих пор неясно почему, но эсэсовцы больше нас не били. Нам нарисовали круги на одежде – знак особой ненадежности узника. Человека с кругом считали обреченным. К нему мог подойти любой эсэсовец и просто так, от нечего делать, избить или даже убить. Из таких живыми оставались только те, кому удавалось заменить одежду.

Михаил Глазистов не выдержал пыток, слег. К его койке подходили то чехи, то поляки, то югославы. Они приносили хлеб, маргарин. Но Михаил ничего не ел. На лице его резко выступили скулы, заострился нос. Русые волнистые волосы поблекли. С каждым днем он таял. Мы знали его как спокойного, чуть медлительного человека, и сейчас он был таким же спокойным. Он почти не говорил, не стонал. Через неделю Михаил скончался. Незадолго до смерти он сказал:

– Все-таки добили, сволочи. Может, ребята, кто из вас останется в живых, тогда скажите хоть, где умер...

Иван Медведев чувствовал себя виноватым. Но ведь он и сумел спасти нас, обманув эсэсовцев. Возможно, они не поверили бы одному Ивану, но все узники боролись за нас. Блоковые, штубовые, переводчики стояли ближе к эсэсовцам, а среди них были такие, кто, рискуя собственной жизнью, неоднократно помогал оказавшимся в беде.

Югослав Винько Бернот, узнав о предательстве своего соотечественника, был страшно поражен.

– Это невероятно! – возмущался он, придя к нам в барак в первый же день. – Неужели он югослав?!

Винько работал в лагере помощником писаря. Когда все узнали о версии с сигаретами, Винько сказал эсэсовцу, находящемуся в писарской:

– Я давно знаю этого югослава, он старый бандит. Тем и живет, что клевещет на других. Трус. Всю жизнь прячется. Только чужому горю и радуется.

Эсэсовец вызвал Винько в вещевой склад, где нас били в последний раз. Сюда же привели предателя.

– Уж не собираешься ли ты после всего этого остаться живым, подлец?! – глядя ему в глаза, сказал Винько на словенском языке.

Предатель раскрыл рот, хотел что-то сказать, но Винько опередил его:

– Господин эсэсовец, я могу назвать многих заключенных, которым он должен сигареты.

Предателю приказали лечь на скамейку. После первых ударов он начал орать:

– Мать божья, помилуйте! Пощадите, за что же так... Я же сказал...

Эсэсовцы знали немало случаев, когда шкурники, чтобы выслужиться, клеветали на других. Нередко в таких случаях арбитрами выступали блоковый, штубовый или писарь. Случалось иногда, что клеветника разоблачали.

Мы не пытались мстить, чтобы не навлечь подозрение. Это сделали за нас югославы. Спустя два месяца после случившегося Винько сказал:

– Из лагеря готовится транспорт. Я отложил ваши карточки в число отъезжающих. Так будет лучше, а то с красными кругами жить долго на одном месте опасно. Да и с предателем мы без вас лучше расправимся.

– Будем всю жизнь помнить о тебе, Винько, – сказал Иван.

– Счастливой дороги, друзья, авось увидимся после войны.

– Будем ждать тебя в Советском Союзе!

– Нет, приезжайте к нам!

Впоследствии мы узнали, что югославы уничтожили предателя.








[an error occurred while processing this directive]