Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(20) Так старался Фриц


На лагерной площади крик и шум.

– Давай сюда!

– Эй, олух, смотри назад!

– Так-так-так! Да что ты, ослеп, что ли?

– Куда бежишь! Получишь у меня!

Это прямо посреди площади идет футбольная игра. Сейчас как раз блоковый пятого барака, бандит, замучивший сотни людей, ведет мяч. На него нападают штубовый* из того же блока, тоже душегуб.
*Старший половины барака.

На площади двадцать два игрока – двадцать два бандита. Это помощники эсэсовских головорезов. Порой они усердствуют больше, чем эсэсовцы.

Фриц, блоковый третьего блока – вратарь. Он особенно много кричит, ругается. В лагере его знают все. В каждую проверку он убивает кого-нибудь.

– Равняйтесь, кретины! – раздается его команда.

Он считает стоящих в ряду:

– Один, два, три... подойди сюда! – кричит он вдруг узнику, носки которого на полсантиметра выдаются вперед. – Ближе, ближе!

Узник подходит к блоковому, тот глядя куда-то в сторону, неожиданно изо всей силы наносит удар в висок. Узник падает замертво. Много ли надо силы, чтобы убить человека, в котором чудом теплится жизнь?!

Перешагнув через труп, Фриц продолжает считать.

– Ком, ком, ком,* – снова кого-то подзывает Фриц.
*Иди, иди, иди.

На этот раз он улыбается:

– Француз?

– Да, – отвечает тот, побелев от страха.

– Я так и знал, мой дорогой друг, – снова удар в висок и снова, перешагнув через труп, Фриц продолжает отсчитывать: – Семь, восемь, девять...

Мастерство Фрица высоко ценили эсэсовцы. Его назначали блоковым то в один барак, то в другой, для наведения порядка. А сейчас он, потный и красный, стоит в воротах. Только вчера в нашем бараке этот «футболист» зверски расправился с больным.

– Что это значит? – обратился он к узнику, лежавшему в неположенное время.

– Он умирает, – говорят соседи.

– Умирает?! А порядок для кого! – холодно рычит Фриц. – Здесь Германия, надо помнить! Встать!

Больной не шевелится. Фриц хватает за грудь больного, сбрасывает его на пол. Больной стонет и корчится.

– К выходу его! – кричит Фриц. – Выбросить на улицу!

Подручные блокового волокут полуживое тело.

– Умри быстрее, что ли! – бросает один из них. – Все равно околевать.

– Воды! – бросает Фриц.

И он долго моет руки.

– Полейте на него, – кивнув в сторону умирающего, спокойно говорит Фриц. – Еще! Что, воды жалко?

На узника выливают несколько ведер холодной воды. Он перестает двигаться.

– Отнесите вон! – приказывает Фриц, затягиваясь сигаретой, не отрывая глаз от трупа.

И кажется, что на какое-то мгновение на его лице появляется чувство сострадания. Нет! В нем нет ничего человеческого.

– А ты куда смотрел, ленивая собака? – обращается он к дежурному, своему помощнику, и наотмашь бьет его в ухо.

Тот, качнувшись, продолжает стоять навытяжку: попробуй отвернуться или оправдываться – в лучшем случае попадешь в каменоломню, а скорее всего в крематорий. И он стоит, выпучив глаза.

Но к своим подручным у Фрица есть чувство меры: он бьет их до появления крови из носа. Тогда он кричит:

– Иди умойся, свинья! Да смотри мне!

...Вот такие футболисты и бегали по площади. По краям «поля» стояли зрители. Не было тут ни аплодисментов, ни криков болельщиков. Узники смотрели молча, думая каждый о своем. Орали во все глотки только сами игроки и эсэсовцы. Немцы во главе с рапортфюрером сидели на стульях, в стороне. Из окон своего «теремка» испуганно выглядывали женщины. Они смотрели это представление в первый раз – и не знали, как себя вести.

От крайнего слева барака показалась повозка, запряженная испанцами из тодкоманды. На повозке – горой трупы. У площади они остановились, опустили оглобли на землю: решили посмотреть. Через несколько минут они двинулись вокруг «футбольного поля» к крематорию. На них никто не смотрел, взоры всех обращены на игру: это было необычное для лагеря зрелище.

Новая забава понравилась эсэсовцам: после игры они напоили футболистов. А вечером в наш барак прибежали трое эсэсовцев. Они отсчитали пятьдесят человек, приказали одеться. В числе пятидесяти оказался и я.

– Быстро, быстро! – кричали они.

За воротами нас посадили в машину и через несколько минут привезли на станцию, где стояли вагоны с рельсами.

– Быстро, разгружать! – закричали эсэсовцы.

– Шевелись! Проклятые! – эсэсовцы подкрепляли свои крики пинками и ударами дубинок.

Мы, шестеро, ухватились за конец рельса. Просто так, без всякой причины, эсэсовец подскочил, ударил одного товарища по голове, тот упал, сбив с ног другого. Металл грузно опустился и придавил мне руку. Когда приподняли рельс, из руки текла кровь. Перевязав ее веревочкой, которая служила мне поясом, я обессиленно опустился на землю...

После работы товарищи с трудом довели меня до лагерной больницы. Врач-узник, поляк Бенда, осмотрев руку, спросил:

– Русский?

– Да.

– Будем лечить, хотя здесь это почти невозможно.

Меня оставили на несколько дней в больнице, которую у нас называли ревиром. Рану зашили. Боль не давала покоя ни днем ни ночью. Нервы напряжены, я вижу, как мучаются больные. Но лечить их нечем. Врачи-узники, делая обход, лишь сокрушенно качают головами. Здесь я познакомился с польским коммунистом Орловским, ветераном концлагеря. Три года назад ему каменной глыбой отломило ногу выше колена. Чудом удалось рану залечить, но все время теперь он находился «на ревире».

– Я думаю, что после войны в Польше иначе будут относиться к России, – сказал Орловский.

– А как к ней относились до войны? – спросил я.

– До войны разное говорили о России. Бывало, давай им немецкое, английское, французское.

– Паны останутся после войны – все останется по-прежнему, – вставил поляк, его товарищ..

– Если буду жив, то вот этим костылем прибью первого пана, который мне встретится.

Как-то эсэсовцы шли по лагерю и встретились с поляком Станиславским, тот не снял перед ними шапки.

– Хальт, ферфлюхтен полен!*– закричал на него эсэсовец. – Почему не снимаешь шапку?!
*Стой, проклятый поляк!

– Я не видел вас, господин блокфюрер, – ответил растерявшийся узник.

– Не видел!? Ослеп?! Сейчас я тебе покажу... Вперед, грязная собака!

Его подвели к бочке с водой.

– Раздевайся! – скомандовал эсэсовец.

Узник повиновался.

– Ныряй!

– Не могу...

– Ныряй, паршивый пес!

– Не могу...

Эсэсовец вызвал старшего барака из заключенных.

– Научите его нырять...

– Яволь! – ответил бандит.

Вместе с помощником он схватил поляка и втолкнул головой в бочку. Болтая ногами, поляк выскочил из бочки, но его затолкнули туда снова. Каким-то чудом ему удалось вырваться из рук озверелых садистов. За ним бросились в погоню. Эсэсовцы открыли стрельбу. Двоих, оказавшихся на их пути, убили, нескольких ранили.

– Стой! Держи!

Станиславский, запутав след, прибежал к больнице, где в это время раздетые донага больные грели свои кости, обтянутые шершавой кожей. Он перепрыгнул через ограду, упал на землю.

– Умоляю вас, молчите, если сюда прибегут эсэсовцы, – он не мог отдышаться.

– Что случилось? – спрашивали мы его.

– Молчите, прошу вас, потом все узнаете.

Вскоре к больнице подбежали и эсэсовцы.

– Он здесь, собака! – орал один из них.

– Господин блокфюрер, – подойдя к закрытым на крючок воротам, сказал врач Бенда, – в больнице инфекционные заболевания, я бы не хотел, чтобы вы подвергали себя опасности.

– Сюда не прибегал заключенный, голый? – спросил эсэсовец.

– Нет, господин блокфюрер, я не видел. Ворота все время закрыты.

– Искать по всему лагерю! – заорал эсэсовец.

– Яволь! – хором ответили помощники, становясь навытяжку.

Эсэсовцы ушли. Старший барака со свитой долго ходил по лагерю. А Станиславскому между тем передали одежду, которая оставалась у бочки и про которую все забыли. Он ушел в свой барак. Товарищи спрятали его под кроватью в углу. Он пролежал там до вечера. Утром, когда строились на работу, Станиславский стал вместе со всеми.

– Ты родился под счастливой звездой, – сказал ему Орловский. – На моих глазах в этой бочке купали многих, и никто не оставался живым.

После «выздоровления» я снова пришел в свой барак и сразу же попал на «собрание». Узники стояли навытяжку.

– Кто? – вытаращив глаза, закричал на меня рапортфюрер. – Почему мотаешься?

– Из ревира я, господин рапортфюрер!

– Из ревира? Жалко, что не околел. Проходи! Чего остановился?! – потом он повернулся к узникам.

– Внимание! – рапортфюрер, похожий на туго набитый мешок, заулыбался. – Вы расплодили много блох. С завтрашнего дня за десять пойманных блох будем выдавать одну сигарету. Кто поймает и убьет блоху, – получит сигарету. Понятно?

– Понятно! – со смехом, дружно ответили узники.

Прошло несколько дней – блох в писарскую комнату никто не приносил. Но вот однажды на вечерней проверке рапортфюрер вручил горсть сигарет одному поляку.

– Сколько же ты их наловил? – спросили его в бараке.

– Сто пятьдесят штук, – ответил тот, хитро улыбаясь.

– За неделю?

– Нет, что ты, за один вечер.

– Это мировой рекорд! – крикнул кто-то.

Раздался смех. Через день поляк принес в писарскую двести блох. Рапортфюрер был поражен.

– Двести? – спросил он.

– Да, двести, – ответил поляк.

– Поразительно! – воскликнул рапортфюрер.

Но вскоре обнаружилось, что поляк перехитрил эсэсовцев: он приносил не блох, а маленькие кусочки муравьев, которых ловил во время работы за лагерем в муравьиной куче.

– Ах ты, проходимец, ах ты, бандит проклятый! – хрипел рапортфюрер. – Ты за это дорого заплатишь! Ты про сигареты забудешь!

«Чемпиона» вывели на середину площади, где уже стояла скамейка, раздели и начали бить.

– Дать ему столько ударов, сколько он «наловил» блох! – скомандовал лагерфюрер.

Узник вел себя героически, видимо, он был доволен, что хоть этим смог досадить фрицам. Ему сочувствовал весь лагерь.

На другой день в бараках поставили корзины с горящим углем. Узников на улицу не выпускали.

– Не хотели ловить блох, – ехидно говорили эсэсовцы, – тогда задыхайтесь вместе с ними.

После такой «санитарной обработки» блохи по-прежнему кишели в бараках, зато многие кровати остались пустыми: спавшие на них погибли от угара.

Зловещим, страшным в Гузене было слово «штайнбрух». Каждый день по многоступенчатой лестнице в штайнбрух – каменоломню – спускались тысячи узников. Одни подрывали скалы, другие обтесывали камни, третьи переносили или перевозили их с одного места на другое, четвертые работали на камнедробилке. Камни большие, маленькие, под ногами, над головой, сбоку.

Деревянных ботинок не хватает и на неделю, но найти способ сохранения обуви не так уж трудно.

– Снять ботинки! – кричит командфюрер.

– Лёс, арбайтен, – следует команда, – бегом, шевелись, проклятые лодыри, большевистская зараза!..

Из ног сочится кровь, то там, то здесь падают люди от боли и ран, но на голову павшего обрушивается град ударов. Он пытается подняться, ползет, снова падает...

– Лёс, лёс, ауф! – глаза эсэсовца налиты кровью.

– Бандиты! Звери! – кричит одному из них в лицо худой высокий чех. – Мучители проклятые, вы заплатите за невинных людей!

Эсэсовец хватается за кобуру – выстрел... Падает чех, а вместе с ним и русский, который осмелился посмотреть на страшное зрелище.

– Лёс, лёс, лёс! – звучит по всему штайнбруху.

Недалеко от высокой скалы работает команда узников. Они грузят камни в вагонетки, которые увозит другая команда. Эсэсовец не кричит на них, никого не бьет.

– Сегодня нам добрый попался, – говорит кто-то из узников.

– И среди них есть люди, – добавляет другой.

– Стой! – кричит вдруг эсэсовец. – Отдых, все за мной!

И он ведет их к подножию скалы. Солнце там не печет. Уставшие удобно располагаются. Эсэсовец отходит в сторону, закуривает.

Узники смотрят на него с благодарностью. К нему подходят несколько других эсэсовцев. Они о чем-то говорят, смеются, тыкая пальцами в нашу сторону. А слов не разобрать – далеко.

Но что это? Вдруг над головой раздается грохот. Все смотрят вверх, быстро вскакивают, но уже поздно: огромные камни обрушиваются на людей. Оставшиеся в живых с поломанными руками, ногами, с пробитыми головами пытаются отползти в сторону, взывают о помощи, но к ним устремляются спущенные эсэсовцами овчарки.

Крики, стоны, вопли, рычание и лай овчарок, истерический смех эсэсовцев – все смешивается в какой-то сумасшедший гул.

А вверху, на скале:

– Лёс, лёс, лёс! – командфюрер подгоняет группу узников, которые нагромождают новые кучи камней к краю скалы, чтобы завтра повторилось страшное злодеяние.

...Может быть, и сейчас в Гузенской каменоломне стоит на своем месте камень весом в несколько тонн. Наверное, только смыло дождями кровь, которой он обильно полит. Обычно к нему подводили так называемую штрафную группу.

– Хох гебен!*
*Поднимай!

Узники надрывались, обдирали руки, ноги, но камень оставался на месте.

– Хох гебен! – удары палок, камней, пинки...

К вечеру из штрафкоманды оставались в живых единицы.

А однажды лагерфюрер спросил у рыжеволосого лет двадцати пяти эсэсовца, водившего в этот день «штрафников»:

– Сколько было утром в твоей команде?

– Сто, – ответил тот, щелкнув каблуками.

– Где они сейчас?

– Сложены возле крематория.

– Ты далеко пойдешь, Фриц, – лагерфюрер хлопнул эсэсовца по плечу. – Молодец ты!

– Рад стараться, господин лагерфюрер! Хайль Гитлер!








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:34 MSK
Google