Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(7) Терезин


В маленькие, переплетенные железными прутьями окошечки видна голая степь. Выложенная камнем дорога уходит стрелой куда-то за горизонт. Мы едем уже несколько часов. Вдруг дорога побежала вниз. Машины со скрежетом остановились. Впереди высокая арка, полосатые столбы. Наверху – массивный двуглавый орел, чуть пониже – паучьи лапы свастики.

Часовые перекинулись словами с офицерами, сидевшими в кабинах машин. И колонна прошла вниз, в карьер. Перед железными воротами, сдавленными по бокам огромными каменными глыбами, новая остановка.

Гортанные дикие крики:

– Хераус, лес, хераус! – это команда вылезать.

Нас построили в ряды по пять человек.

– Линкс ум! Налево поворот! – и новая команда: – Им ляуфшрит марш!* – мы не понимаем ни одной команды, и это еще больше бесит гестаповцев, которые орудуют палками, кулаками, пинками.
*Бегом марш!

Нас гонят по узкому коридору, справа и слева – высокие, в пять-шесть метров каменные стены. Гулко стучат деревянные башмаки. Перед вторыми воротами нам приказывают стать по одному вдоль стены.

– Керт ум!* – и снова удары градом посыпались на головы.
*Кругом!

Мы повернулись к стене. Часть немцев ушла в ворота, пятеро осталось с нами. Медведев шепчет:

– Да, привольная жизнь кончилась, пахнет фашистским духом...

Действительно, здесь уже нет добрых четников. Немецкий дух чувствуется во всем, очень нагло ведут себя наши новые опекуны.

Мы уже знали, что прибыли в Терезинский штрафлагерь. Кто попадал сюда, как правило, на свободу не выходил. Дахау, Бухенвальд, Майданек, Маутхаузен или смерть – других путей из Терезина не было.

Терезинский лагерь
Терезинский лагерь Нас снова построили в ряды и повели. Сразу же за воротами налево караульная комната, а чуть подальше – площадь. На нее выходили двери всех камер. Нас построили на площади.

– Аусциен! – это команда раздеваться.

Женщины и мужчины раздевались догола. Замешкавшихся били резиновыми дубинками.

– Шнель, шнель, лёс!

Мы долго ждали, пока нам наконец побросали вороха одежды: брюки всех мастей – солдатские трофеи. Грязного цвета халаты, на которых впереди и на спине – огромные буквы: К – русские, Т – чехи, Р – поляки, I – евреи.

В этот день никого не кормили. Группами развели по камерам. Большая, похожая на дверцу сейфа дверь, маленький коридор, из него три двери – в три камеры. Нас, русских, посадили в сырой полутемный карцер. Все строения под землей. Свет в окна просачивался через узкие каменные колодцы. С одной стороны над крепостью возвышались двухэтажные здания – там жили эсэсовцы. Они из своих окон видели весь лагерь.

– Выходи трое! Наши вышли на оклик. Они принесли матрацы, набитые стружками. И мне бросили в угол матрац, мокрый от сырости и плесени.

На улице темнело. В окне, забитом двойной решеткой из толстых железных прутьев, показались звезды.

Мы сидели на пахнувших гнилью матрацах. Молчали.

– Клетка добрая, – сказал Михаил Ребриев.

– Да, отсюда не украдут, – пошутил Иван Медведев.

Снова тишина.

– Носы, братва, не надо вешать, – сказал спокойно Иван, – давайте спать, а потом посмотрим, что дальше будет. Утро вечера мудренее.

Но спать нам не дали. В камеру вошли двое из охраны. Не могли же они не ознакомить нас с распорядком лагеря. Оказывается, здесь запрещалось заходить в другую камеру, ходить шагом, хранить бумагу, карандаши, иголки. За нарушение хотя бы одного из этих запрещений – смертная казнь. Эсэсовцы любезно рассказали и о смертной казни – это повешение или замуровка на ночь в дункель – железобетонную нишу, из которой наутро вытаскивали окоченевший труп. С этим напутствием новых хозяев мы и уснули.

Каждый день нас водили, вернее, мы бегали на работу: часть заваливала какой-то ров, часть – занималась сельскохозяйственными делами. В первый день недалеко от лагеря мы разбрасывали по полю ровным слоем навоз. Рядом, хмуро наблюдая, стоял гестаповец Шторх. Вдруг он подскочил ко мне, пнул в ногу. Я невольно выпрямился. Он с размаху ударил по лицу один, другой, третий раз. Я упал. Он дико пнул в бок, а потом за уши поднял, подвел и показал:

– Смотри!

Оказывается, я бросил навоз кучей, не разгреб его ровным слоем. Он два раза копнул вилами навоз, – вот, мол, как надо делать. И ткнул мне в руки черенок. Медведев шепнул:

– Смотри в оба, Иван, теперь он тебя не отпустит...

От старожилов он уже знал, что Шторх не бросал своей жертвы: почти всегда истязал и преследовал ее до смерти.

Надо сказать, что мне как-то «везло». Везде, где бы я ни был, в каких бы условиях не жил, мне выпадали светлые дни. Они появились и в Терезине. Именно здесь мне посчастливилось встретиться с Алоисом, коммунистом, незабываемым человеком, А со Шторхом я не столкнулся больше ни разу.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:35 MSK
Google