Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(16) Трагедия тринадцати


Мы разговаривали о Советском Союзе, о нашей литературе, Алоис читал свои стихи. Потом попросил написать слова песни «Три танкиста». Я написал, пропел. Песня всем понравилась. Мы спели хором. Звонким и чистым баритоном пел Алоис.

Песня в его устах звучала как-то особенно торжественно:

Тррри танкииста,
Тррри веселыых друже...

Он мне уже рассказывал о своей службе в пограничных войсках. Может быть, причастностью к границе и объяснялась его любовь к этой песне. А скорее всего тем, что тогда все мы свое освобождение связывали прежде всего с приходом советских танкистов. Мы надеялись, что освободят нас только советские танкисты, у которых «броня крепка» и «танки быстры».

Алоис тут же перевел песню на чешский язык. В окно мы видели, как двое из нашей камеры – Николай и Михаил – пронесли парашу. Фамилий их я не помню. Сидели мы вместе недолго, знаю только, что оба они – украинцы. В лицо и сейчас я узнал бы их. Они торопливо прошли через площадь и скрылись за сараями.

Позднее выяснилось, что они, выплеснув из параши, не удержались от соблазна: в ящиках они заметили брюкву и решили взять по одной. На беду это увидел тот же Шторх. Он заорал:

– Хальт, бандитен! Хальт!

Ребята, бросив брюкву, побежали. Шторх за ними. Мы увидели их уже у окна и растерялись: перебегать мне в камеру – значит разоблачить себя. Это была верная смерть. Чехи сгрудились вокруг меня.

– Стой! Не ходи!

Так я остался в чешской камере. А Шторх забежал к русским, закричал, выгнал всех.

– Кто?!

Все молчали.

– Подлецы, свиньи! Кто это был? Выйди вперед!

Ребята молчали, никто не ступил ни шагу.

– А-а-а, тогда буду мучить до смерти! Пока не сдохнете!

Он приказал идти гусиным шагом. Двадцать минут гусиным шагом, двадцать – ползком, двадцать – кататься бревном, потом снова гусиным шагом. От изнеможения люди падали, ударами палки он поднимал несчастных. И все начиналось снова. Так продолжалось шесть часов.

– Кто? – истерически кричал Шторх.

И двое вышли. Они поняли, что так могут погибнуть все. Николай и Михаил шагнули вперед. Николай прохрипел: – Я это...

– Мы, – стоном откликнулся Михаил.

Шторх захохотал:

– Бандиты, брюквы захотели! Голодные! Теперь все... каждый из вас за свои мучения ударит этих бандитов... по два раза. Того и другого. Пусть не воруют. Сделайте – конец мучениям. Не сделаете, – пеняйте на себя. Лёс!

Прошла минута, но никто не вышел.

– Я ждать долго не буду! Лёс! Шнель!

Николай взмолился:

– Ребята, бейте, свои же, не убьете. Все лучше, чем погибнуть от гадины. Мы не будем сердиться. И нас спасете.

Михаил Ребриев вышел первым и ударил Николая, легко, но звучно. Повернулся к Михаилу, но не успел даже размахнуться: Шторх налетел на него.

Жалеть, гладить?! – он ударил Ребриева, сбил его с ног, начал пинать.

Михаил свернулся клубком, катался по земле, защищая руками голову.

– Ты собака, ты дрянь, ты свинья, ты враг гестапо! – фашист озверело пинал упавшего.

Потом внезапно, выбросив руку в нашу сторону, закричал:

~ Рин!

Все побежали. И когда первые появились в коридоре, чехи вытолкнули к ним меня. Вместе со всеми я вбежал в камеру. Шторх разъяренно хлестал плетью отставших. И тут, в полутьме, ему взбрело на ум посчитать:

– Один, два... четырнадцать!

Ругаясь, тяжело дыша, он вышел, захлопнув дверь, и закрыл на ключ. Таким образом, я один оказался здоровым и невредимым. Я подавал воду, перевязывал раны, утешал как мог. Михаил Ребриев обнял меня и заплакал:

– Я рад, Ваня, что ты остался здоров. Мы погибнем теперь. Ты один. Не забывай, помни все. Пусть хоть дети узнают...

Иван Медведев чувствовал себя лучше других.

– Ничего, могло быть хуже... И все-таки, Михаил, нас не убьют... Придут наши...

В слезах и стонах все уснули. Я не спал, чувствуя почему-то себя виноватым, откликался на каждый стон, следил и помогал просившим помощи. Не спал и самый старший из нашей камеры. Мы звали его стариком. Он был откуда-то из-под Курска. Он стонал, в полночь потерял сознание, горел и бредил. К утру он умер.

Мы вынесли товарища туда же, к помойным ямам, где уже лежало не менее двадцати трупов. Их куда-то увозили, накопят полсотни – и увозят.

Помню, старик рассказывал, что в первый день плена он убежал. Попал в деревушку, через которую проскочили немцы да, наверное, и забыли про нее. Власть там взял в руки бывший местный кулак. Он все говорил:

– Не бойтесь, немцы нас не тронут, они даже мануфактуру станут раздавать бесплатно.

А вскоре немцы действительно пришли. Старосте тому они дали задание собрать для армии кур и уток. Сколько ни бился он, а приказа выполнить не мог. Тогда немцы вывели его на площадь, раздели и в назидание всем выпороли. Собравшиеся кричали:

– Ну, как она, немецкая мануфактура? Бесплатная!

...И вот теперь старика с нами нет.

Весь лагерь знал о трагедии: нам сочувствовали, нас подбадривали, поддерживали кто чем мог. После этого случая даже в выходные дни наш карцер не открывали. Это срывало побег.









Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:36 MSK
Google