Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(4) Трое на дороге


Лагери военнопленных в памяти, как в тумане.

Несколько дней мы шли пешком. Ноги отказывались двигаться. Боль от мозолей рвала за сердце, заставляла стискивать зубы. Капли пота падали в глаза, в рот. Медленно передвигая ноги, пленные вытирали лица о рукава окровавленных грязных гимнастерок, выплевывали горько-соленую слюну. Более сильные поддерживали слабых.

– Братцы, водички бы глоточек.

Капитан, сказавший эти слова, на мгновение остановился, побледнел. Его подхватили под руки. Идти он не мог. Спереди и сзади по рядам к капитану поползли баклажки, в которых чудом сохранилась теплая вода. Они мелькали из рук в руки. Колонна двигалась безостановочно, ее подгоняли автоматами и дикими окриками. На ходу трясущимися руками капитан поднес баклажку ко рту и с жадностью отпил несколько глотков.

– Как хорошо, – хрипло произнес он. – Кому же спасибо говорить?

– Потом, потом, – сказал ведущий его под руку лейтенант.

– На голову ему плесните! – крикнул кто-то сзади.

– Да что вы, братцы, – взмолился капитан, – портить воду...

– Плесни капельку, сразу полегчает!

Лейтенант опрокинул баклажку.

– Фу, – тяжело вздыхал капитан, – надо же, раскис. Оставь глотка два, еще пропущу.

Ему стало легче. Опираясь на плечи товарищей, он шел сам.

Через час колонна остановилась на окраине большого села у колодца. Двое лейтенантов доставали бадьей воду, несколько человек разносили ее в самодельных котелках, баклажках, а то и просто в пилотках. В первую очередь давали наиболее ослабевшим. Привал длился около двух часов. Успели не только утолить жажду, но и умыться, отдохнуть.

Позже мы узнали, что конвой ожидал автомашины, на которых должны были везти нас на станцию, но они не пришли, и колонна снова потянулась по пыльной дороге. Многие падали на ходу. Конвойные ударами автоматов, пинками и дикими криками запрещали помогать упавшим. Изнурительный переход закончился в Павлограде на Украине, оттуда нас повезли на запад в телячьих вагонах.

...Где-то потерял друзей, с кем меня взяли тогда немцы. Больше двух месяцев нас возили с места на место. И везде одно и то же. Нам стыдно было смотреть в глаза друг другу. Каждому казалось, что только по своей вине он попал в плен. Из-за колючей проволоки почти ежедневно убегали, многих ловили, вешали на глазах у всех для устрашения.

В рабочий лагерь около Марианских Лазней нас привезли ночью.

– Кажется, приехали.

– Да, трогательная встреча ждет нас, – сказал Михаил Ребриев, худощавый офицер, с которым я успел познакомиться. Он помогал мне, лечил, как мог, мои руки.

Трактор с прицепом, на котором везли нас, обогнул барак и въехал в открытые ворота. Появилось несколько человек с автоматами.

В темном бараке пахло гнилой соломой. На грязном столе горела свеча, в тусклом полумраке виднелись двухэтажные деревянные нары.

Они заскрипели, и все потонуло в пыли от соломенных матрацев.

Через несколько минут пятеро наших товарищей втащили большую бочку с едой. Они еще не успели установить ее, а в бараке уже нечем было дышать – пахло гнилой картошкой.

– Вот подлецы, ужин приготовили.

– Свиньи мы, что ли?

– Давай выбросим!

И откуда-то робко:

– День уж голодные, посмотрим – может, найдется целая..

– Картошечки бы...

И грубо с верхних нар:

– Заныли. Не сдохнете! С первого же дня надо показать, с кем они имеют дело.

С нами был седой майор, он уже с трудом передвигался. Его желтое, без кровинки, лицо знали все. Он подошел к бочке и тихо сказал:

– Надо вываливать к чертовой матери. Пусть ее жрет вот этот, – он указал на одного из двух гражданских немцев, которые почему-то вертелись в бараке.

– Бунтовать? – не крикнул, а выдохнул немец. На шляпе у него перо, на ногах, – короткие штанишки. Немец не ждал ответа, он пулей выскочил в темноту. А другой смело подошел к майору.

– Парни, будете хорошо работать, еда будет приличная. За нами не станет.

– Гоните его! – крикнул кто-то из угла.

–- Блох на него!

–- Фриц, не мешай после вкусного ужина поспать.

– Ссориться нам не следует, – спокойно говорил немец. – Работать придется вместе.

– Спим, братцы! – это была известная нам команда: тут же барак наполнился буйным храпом и сладким присвистом.

Немец минуту постоял, недоуменно повел глазами и степенно удалился. После этого ребята тихо выкатили бочку на улицу и вывалили гниль.

Утром по команде нас вывели на площадь. Немец, ушедший от нас последним, сказал перед строем:

– Прошу учесть: некоторые не изволят понимать, что вы не на отдыхе. Еда будет такой, какой будет работа.

Строй не шелохнулся. Никто не сказал ни слова. Нас повели в лес, где посредине деляны лежали кучей топоры, пилы, скребки.

Около суетился немец с пером на шляпе.

– Будем лес обрабатывать – пилить, чистить, складывать в штабеля. Понятно? Хорошо поработаете – хорошо поедите.

– У нас делалось наоборот: сначала хорошо кормили, а потом требовали хорошей работы, – вставил Михаил Ребриев.

Высокий, сухой, он сверху презрительно посмотрел на немца, Тот трусливо отступил и погрозил:

– Будешь много говорить – плохо кончишь. Давай начинай!

Мы с Михаилом работали вместе, и уже здесь он уговорил меня бежать. А на следующее утро нас подняли раньше обычного.

– Что-то стряслось, – заволновался Михаил. – Видишь, суета какая...

– Кто-то убежал ночью, – вступил в разговор Василий Писаренко.

В последнее время этот полный и рыхлый парень явно хотел сблизиться с нами, вступал в разговоры, пытался помогать.

Нам не дали подумать, фельдфебель, старший команды, закричал:

– Кто знает убежавшего?

Все молча следили за фельдфебелем открытыми и злыми глазами. Вдруг из-за барака выскочил солдат, подбежал к нему и стал что-то торопливо рассказывать. Потом вдвоем они убежали за барак, куда повели и нас. Солдат, сняв портупею, легко влез в барак через клетки оконной решетки, потом так же вылез оттуда.

– Вот как он ушел! Неужели никто не видел?

Вечером убежавшего поймали. Его тяжело, на глазах у всех, избили и полуживого закрыли в уборной. А утром он бесследно исчез из лагеря. У окон теперь поставили часовых с овчарками.

– Сложнее стало, – высказал я сомнение.

Михаил будто ждал этих слов.

– Ничего. Мы убежим утром. Пока они хватятся, пройдет шесть-семь часов. Поздно будет, – говорил он спокойно и в такт словам то сжимал, то разжимал пальцы.

Через неделю на работе Михаил сказал мне:

– Завтра бежим! Втроем, Василий Писаренко с нами просится.

Эту ночь я почти не спал. Из памяти не выходил товарищ, который совсем недавно бесславно погиб.

Накануне задуманного побега в лагерь на пролетке прибыли два офицера. Нас, русских, построили на площади. Один, одетый в желтую форму, неожиданно заговорил на чистом русском языке:

– Господа офицеры! Мы приехали, чтобы помочь вам найти истинный путь к свободе. Вы, очевидно, знаете, что на территории Германии создана славная Русская освободительная армия. Она выступит вместе с доблестной германской армией против большевистских порядков в России. Мы предлагаем всем вам вступить в ряды РОА. Прежде всего вы обучитесь немецкому языку… – он бегло окинул строй, помолчал: все ли слушают? – А затем станете офицерами. После окончания войны вернетесь к своим семьям, будете пользоваться теми же правами, что и немцы.

– Белогвардейская сволочь, – прошептал Михаил.

– Я надеюсь, вам ясно, господа? – закончил свою речь оратор.

– Ясно! – ответили мы хором.

– А теперь приступим к делу, – произнес рядом стоявший толстый немецкий офицер. – Кто желает записаться, выйдите из строя на один шаг.

Тишина. Никто даже не шелохнулся. Белогвардеец и фашист стояли с блокнотами, ожидали. Прошло несколько минут.

– Так что же, господа, желающие есть? – пятясь к немецкому офицеру, выдавил белогвардеец.

И опять в ответ ни слова.

– Гут, – немецкий офицер спрятал блокнот, – зер гут*.
*Хорошо. Очень хорошо.

Они при гробовом молчании сели в пролетку. Немец что-то буркнул кучеру, и тот испуганно закричал на лошадь. Когда вербовщики скрылись за воротами, площадь ожила, забурлила. Все шумно заговорили.

– Как он обрадовался, когда услышал: «Ясно!»

– Думал, что отбою не будет.

– Их же специально кормят здесь.

– Господа, – крикнул Михаил, – своим поступком вы заслужили баланду, получайте!

Все громко рассмеялись.

В долгих скитаниях по концлагерям я встречал и русских предателей, которые угодливо выполняли приказы немцев. Они издевались над советскими пленными, выслуживая кусок хлеба и стакан водки. Сейчас мне кажется, что они скрывали свои фамилии. Я, например, не могу вспомнить ни одной. А жаль. Это тоже надо было запомнить.

Вечером мы еще раз обсудили детали побега. Из барака – не убежать. Незаметно уйти можно только на работе, в лесу.

С утра моросил дождь. Нас, как всегда, повели в лес. Шли в первой пятерке.

– Хватать топоры – и через просеку! – наставлял нас Михаил. – Главное – сделать это, пока солдат не дойдет до нас. Тратим секунду, не больше, – и до хруста сжал кулак.

Вот и деляна. Михаил первый, мы за ним направились к куче инструментов. Схватив по топору, быстро побежали к просеке, которая опоясывала деляну.

На просеке маячил солдат!

– Он смотрит в другую сторону, – сообщил Василий, – набивает трубку.

– Бежим! – решительно сказал Михаил.

Быстро, в два-три прыжка, перескочив просеку, мы скрылись в лесу. Остановились: солдат закурил трубку и двинулся спокойно по просеке.

– Все в порядке, двигаем, не отставать, – Михаил заметно волновался, но старался ободрить нас.

– Что, Вася, дрожат поджилки?

– Трошки дрожат.

– А ты жив?

– Жив...

Почти бегом, делая лишь краткие передышки, мы уходили все дальше от Марианских Лазней.

– Держите, – Михаил протянул нам по куску хлеба, – подкрепляйтесь на ходу.

– Откуда это? – спросил Василий.

– А ты ешь, не спрашивай, – ответил Михаил, – потом разберешься.

Позже Михаил рассказал, что хлеб он выменял у немецкого солдата за палку, которую вырезал в лесу и выжег на ней рисунок.

Ноги подкашивались от усталости. В два часа решили сделать привал.

– Сейчас обнаружат, – сказал Михаил.

– Бросятся в погоню? – спросил я.

– Ты что, ребенок? Конечно, бросятся.

– Овчарки могут напасть на след, – Василий даже оглянулся.

– Нет уж, дудки. Все время шел дождь. След собаки не возьмут.

Мы пролежали до темноты. А потом, поднявшись на сопку, увидели небольшую деревню. Окна мигали совсем рядом.

– Зайдем в крайний дом. Попросим хлеба. Скажем, что мы военнопленные, везли лес, сломалось колесо и солдаты послали нас. Ты будешь говорить, – Михаил обратился ко мне. – Ты же чуть-чуть шпрехаешь?

Я действительно чуточку «шпрехал», чему научился в десятилетке.

И вот Василий остановился у калитки двора, а мы с Михаилом вошли в дом. В большом кресле у стола сидела за вышивкой пожилая дородная немка. Возле нее на стуле – девушка лет восемнадцати.

– Гутен абенд! – сказал я.

У немки расширились глаза, она, не двигаясь, смотрела на нас.

– Мы... военнопленные, – начал я, коверкая немецкие слова, – везли лес, сломалось колесо, солдаты послали попросить что-нибудь поесть, – я жестами подкреплял слова, потому что моих лингвистических знаний явно не хватало.

Немка поняла. Она встала, прошла в другую комнату и вынесла оттуда два кусочка хлеба.

– Нас двадцать человек, – пояснил я, показывая на пальцах.

Немка снова молча ушла и возвратилась с буханкой.

– Данке! – мы дружно поклонились и вышли из комнаты.

– Идем живее, она может заявить в полицию.

Мы быстро зашагали от села. Ели на ходу. В степи, под стогом сена, немного уснули. А на заре Василий нашел вблизи места ночевки листки старого журнала:

– Вот, прибило откуда-то. Что здесь, разберешь?

Я посмотрел на влажные бумажки.

– Это не немецкий язык, тут встречаются слова «где», «он», «добри».

Михаил воскликнул:

– Это же Чехия! Ну-ка, дай посмотрю. Конечно, так мы находимся у славян. Чуете?

Да, это была чешская земля.

– Теперь, пожалуй, можно обойтись без топоров, – предложил Михаил.

– Как? Здесь тоже немцы ж хозяйничают, – возразил Василий. – Что ты думаешь, ждут нас?

– И все-таки это не Германия. Чехи нам помогут. Топоры продадим, от греха подальше. Подозрения хотя не будет.

В тот же вечер мы отдали топоры чеху на окраине какого-то городка.

К его дому подошли незаметно. Чех, увидев нас, побледнел и крикнул что-то. Из сарая сразу же показалась женщина. Она смело подошла.

– Чего вам? Откуда?

Мы с Писаренко виновато смотрели на хозяйку, пытаясь изобразить робких, попавших в беду людей. А Михаил даже не обратил внимания на женщину.

– Возьми, друг, – сказал Михаил.

– Сколько стоит? – спросил чех.

– Ничего не стоит.

– Дурной, – обратилась к чеху его жена, – чего ты спрашиваешь, сколько стоит. С кем торгуешься?

Чех недоумевал. Он растерянно смотрел на нас. Его жена между тем принесла хлеба и пирогов.

– Возьмите, только это не плата, а помощь, от души.

Мы больше понимали ее жесты, нежели слова.

– Спасибо, спасибо!

Муж недоуменно смотрел на жену.

– Чего смотришь, глупый, – взволнованно сказала она ему, – не видишь, что ли, кто они: это же русские солдаты, из плена убежали!

– Так-так, – чех понял наконец, кто мы такие. Побежал в дом, принес сигарет. – Туда, домой? – показывая рукой на восток, спросил он. – Да, туда, на восток, – ответил Василий.

– Далеко.

– Ничего, помаленьку дойдем, – успокоил Михаил.

Когда мы уходили, чех вышел с нами за калитку, взял меня за руку и тихо сказал:

– Туда не ходите, там фашисты...

Он показал нам дорогу, ведущую от города к селу, на восток.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:37 MSK
Google