Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(25) В ад прибыли итальянцы


В этот лагерь везли заключенных со всех концов Германии. Здесь встречались узники Освенцима, Дахау, Бухенвальда, Маутхаузена. Каждый день – на машинах и пешком – прибывали все новые и новые партии.

– Ну, братцы, видать, скоро конец, – рассказывает поляк, только что привезенный в лагерь. – Ехали на машинах. Возле железной дороги. Везде рельсы дугой стоят – не успевают после бомбежки поправлять.

Концлагерь Эбензее в Австрии. Фото сделано после освобождения
Концлагерь Эбензее

Прибывших переодевали и сразу же вели на работу. Над лагерем возвышались отвесные скалы. Днем и ночью гудели буровые машины, раздавались взрывы – строили штольни, в которых хотели укрыть завод для выпуска нового оружия.

– Лёс, лёс, лёс!!!

– Шнель, шнель, шнель!!!

Кричали эсэсовцы, инженеры, мастера. Вместе с узниками работало много гражданских.

С нами был один пожилой австриец, небольшого роста, с рыжей, коротко подстриженной бородой. Однажды во время обеда, открыв портсигар и не найдя в нем сигарет, он громко сказал:

– Нечего есть, нечего курить – да здравствует Гитлер!

Все громко рассмеялись. С того дня мы стали друзьями.

– Получайте, – часто говорил он нам утром, ставя рюкзак с сушеными грушами, – это полезная штука.

– За что вас посадили в лагерь? – спрашивал он кого-нибудь из нас во время перерыва.

Слушая рассказы, мастер сокрушенно качал головой:

– Что творится, что творится! Проклятье!

Мы не слышали, чтобы он хоть раз кричал на заключенных. Даже если эсэсовец подбегал к нам и начинал подгонять, он продолжал работать молча. С возвышения, на котором мы работали, хорошо виден весь лагерь. Однажды ночью мастер, указывая пальцем туда, спросил:

– Что это там носят заключенные?

Мы подошли к краю штольни: в лагере к крематорию двигались пары. Они, словно бревна, переносили трупы.

– Что это? – снова спросил мастер.

– Это караван смерти, – ответил один из заключенных.

Мастер стоял не двигаясь.

– О, мой бог, – проговорил он вполголоса.

Караван двигался и двигался. Вот уже насчитали больше ста трупов, сто пятьдесят…

– Топливо, – сказал заключенный немец.

Крематорий Эбензее. Фото сделано
после освобождения
Концлагерь Эбензее
Из трубы крематория клубами валил дым. Мастер сел на камень, раздал нам свой запас сигарет. Всю смену он почти ничего не делал. Ходил по штольне, нехотя давал указания. Утром он не явился на работу.

Позже мы узнали, что он, не желая работать, бежал. Где-то около Берлина его арестовали и расстреляли. Мы очень жалели этого мастера.

После работы ко мне подошел Савино Лапитузо.

– Иван, идем на апельплац.

– А что там?

– Представление посмотрим. Никогда не забудешь! – он тащил меня за рукав.

– Что я там не видел, – сердился я. А Лапитузо не отпускал – и отказаться у меня не хватило сил.

Мы направились к лагерной площади. По дороге на немецком, русском, итальянском, а больше жестами толковал он о том, что в лагерь прибыл большой транспорт итальянцев. Я так и не мог понять, что это за люди, хотя из его разъяснений уловил, что они – какие-то особые.

– Порка мадонна! – выругался Савино, когда мы подошли к площади, где уже стояло много узников. – Сейчас посмотрим незабываемый спектакль.

И действительно, мы увидели необычное зрелище: в настежь открытые ворота прямо на нас двигалась пятирядная колонна итальянских солдат и офицеров. В форме и со знаками отличия. За первой показалась вторая, потом третья...

– Иван, это фашисты Италии, – дергая меня за рукав, говорил Савино, – Муссолини, порка мадонна! Довоевались, бандиты!

На площади уже стояло несколько колонн, а новые все шли м шли. Мы приблизились к итальянцам. Савино одновременно радовался и негодовал. Перед генералом, который стоял во главе первой колонны, он скривился и выбросил по-фашистски руку вперед:

– Аванте! Аванте! Аванте!*

*Вперед! Вперед! Вперед!

Потом, придвинувшись вплотную к генералу, глядя ему прямо е глаза, гневно сказал:

– Фашисто, порка мадонна, фашисто!

Генерал отступил назад, боясь, очевидно, удара.

– А вы, – уже более спокойным тоном обратился Савино к солдатам, – всю войну убивали честных людей! За что? Во имя чего? Почему отворачиваетесь? Смотрите в глаза!

Он сжал губы, на его скулах задвигались желваки. Помолчал, глядя на солдат. Потом гневно крикнул:

– Порка мадонна! Как хорошо, что вы здесь!

– Это их Гитлер на отдых прислал, – сказал стоявший рядом с ним узник.

Все громко засмеялись. Отовсюду неслись реплики:

– Навоевались!

– Завтра вон тому генералу лопату в руки всучат!

– Вместо Урала угодил в штайнбрух!

– Фашистское отродье! В крематории ваше место!

А итальянские солдаты стояли, словно мумии, навытяжку.

– Вольно! – скомандовал им, издеваясь, Савино. – Тут вам не поможет выправка, все вон туда вылетите, – он показал на трубу крематория. – Аванте! Вы заслужили эту дорогу! На небо.

Я вспомнил рассказ Савино о себе.

В Италии свирепствовал фашизм. Тысячи патриотов томились в тюрьмах и концлагерях. Савино, скрываясь от мобилизации в фашистскую армию, ушел в горы. Как-то с товарищам они попали в местечко, где проходили солдатские учения. Итальянцев готовили на русский фронт. Двое парней решили убить фашистского офицере, который руководил учением. Ночью на том месте, где обычно любил стоять офицер, закопали взрывчатку, от нее, тщательно замаскировав, протянули провод. А утром фашист взлетел на воздух.

Савино еще долго бродил по стране, пока его случайно не схватили и отправили в концлагерь.

– Скоро, скоро свобода, Иван, – сказал мне Савино, когда я собрался уходить. – Вот доказательство, – он указал в сторону площади, где стояли бывшие вояки армии «непобедимого» дуче.

На другой день в штольнях между полосатыми робами мелькали желто-зеленые мундиры итальянцев. Их вывели на работу, не переодевая. В нашу команду из них попало несколько солдат и офицеров. Все с любопытством рассматривали новичков. Пугливо озираясь, они довольно проворно работали лопатами, что вызвало новый взрыв негодования Савино.

– Чего стараешься?! – рванул он за плечо молодого офицера. – Хочешь, чтобы из-за тебя остальных подгоняли?!

– Я-а-а, – офицер недоуменно пожал плечами, хотел что-то сказать, но Савино оборвал его:

– Ты дурак! – сказал он, сверля пальцем висок.– Понял?

Офицер стоял, виновато и растерянно моргая, не зная, что сказать.

– А впрочем, старайся, – Савино махнул рукой, – быстрее в крематорий попадешь. Лучше, если такие не увидят Италии, порка мадонна! Пошли, Иван, – обратился он ко мне.

Мы повезли из штольни к обрыву вагонетку, нагруженную камнем.

Итальянских вояк с первых же минут возненавидели в лагере. Из-за них часто возникали споры. Одни говорили: солдаты не виноваты, они подчинялись приказам, капитуляция в какой-то степени реабилитирует их. Другие относились к ним резко враждебно, как Савино, называя их в лицо фашистами. За несколько дней итальянцы пожелтели, их мундиры помялись и обвисли. А вскоре трупы вчерашних подручных Гитлера десятками и сотнями укладывались в штабеля возле крематория.

К седому итальянскому офицеру подходит солдат-эсэсовец с физиономией мопса.

– Ты кем был в армии?

– Полковником, господин часовой, – отвечает тот, вытянувшись, прижимая лопатку к ноге, словно винтовку.

Мы взглядываем на немца: ни капли смущения! Эсэсовцу наплевать, что перед ним человек, перед которым он еще вчера должен был вытягиваться в струнку. Но эсэсовский солдат не отстает, он не безразличен к итальянскому полковнику:

– Значит, не хотели воевать? – говорит он. – Одни мы должны проливать кровь, а?! За вас на смерть идти. Очень умные вы, макаронники!

Эсэсовец идет дальше. Останавливается с командфюрером, кивком головы показывает на итальянского полковника, который скользит лопатой по поверхности камней, не умея взять их как следует. Они о чем-то говорят, смеются. Затем командфюрер подходит к полковнику. Тот выпрямляется. Но на лице командфюрера отнюдь не дружеские эмоции.

– Работать! – кричит он на полковника и пинает его. – Быстро, проклятый макаронник!

Полковник, боязливо косясь на командфюрера, снова задвигал лопатой.

– Быстро, быстро!

К нашей команде был приставлен плотный, высокого роста, с добродушным лицом цивильный немец. Он не проявлял, как многие гражданские, особого рвения в работе. Он любил поговорить с нами, хотя решался на это, лишь убедившись, что эсэсовцы далеко. Мы с ним были уже не одну неделю. Многих он знал по именам.

– А, Савино, Иван, сервус! – говорил он нам обычно, – Как дела?

– Очень хорошо, – отвечает Савино, показывая на этот раз большой палец правой руки, – итальянская армия с нами, мы победим!

Немец громко смеется!

– Это же твои земляки?

– Фу-уу, – Савино плюнул, брезгливо сморщившись, – это не мои земляки, нет, нет! С такими земляками я с... рядом не сяду.

– Курить будете? – спрашивает немец, доставая сигареты.

– Давай, можно покурить.

– Скоро победа, – сказал немец, обращаясь к Савино. – Поедешь домой?

– Да, скоро Италия, – отвечает тот и потягивается, чешет затылок, прищурившись, будто перед ним сама Италия, – скоро Италия. Хо-ро-шо! – последнее слово он произносит по-русски.

– Что здесь такое?! – словно из-под земли вырос небольшого роста, худой, небритый гражданский мастер горного дела, закоренелый фашист. Одет он в туфли, коротенькие кожаные трусы, суконную куртку. Низкую шляпу, кроме множества значков, украшает черное с отливом петушиное перо.

– О чем толкуете? – выпятив нижнюю губу, многозначительно прищурив левый глаз, он смотрит на гражданского немца.

– Значит, дружба?! – его слова и тон заставили «нашего» немца побледнеть. – Дружбе с узниками, с этими бандитами, врагами империи.

Что-то зловещее, леденящее душу было в его отвратительном, словно по заказу, оборвавшемся смехе. Он зло вытаращил глаза на мастера.

– Ну подожди! – погрозил он кулаком перед самым носом «нашего» немца. – Ты еще поплачешь, только подожди, только подожди. Я тебе покажу дорогу. Завтра ты будешь с этими отбросами из одного котла жрать, только подожди, – последние два слова он повторяет без конца. – Только подожди. Этот день ты запомнишь. Только подожди.

– Господин мастер… – немец дрожащим голосом пытается оправдываться.

– Я помажу тебе «господин мастер», – фашист в гражданском петушится. грозит кулаком, – ты наговоришься с ними в волю, это будет завтра, мой дорогой друг!

– У меня дети, трое...

– Вот из-за таких приходится отступать. Разве ты немец?!

– Мои два брата погибли на фронте, – уже плачет наш знакомый.

– Кто знает, где твои братья?! А мы бежим, как зайцы! – перо на шляпе мастера вздрагивает, он уже истерически кричит. – Назад и назад. А тут вместо работы дружеские беседы с коммунистами! Только подожди, только подожди!

Быстро переставляя тонкие ноги, он прошелся возле плачущего немца и снова стал угрожать:

– Рано вздумал брататься с этими подонками, фюрер еще покажет таким, как ты! Фюрер покажет, он покажет! Фюрер все может!

– Мой отец лежит в постели, – рыдает немец.

– Твоему отцу надо было умереть до твоего рождения!

– Но я прошу вас, господин мастер...

– Надо торопиться, враги уже близко, а тут – дружеские беседы! И с кем?! – мастер, выхватил у немца лопату, кряхтя и ругаясь, начал изо всех сил спихивать камни вниз. «Наш» немец подходит к мастеру то справа, то слева, пытаясь взять у него лопату.

– Господин мастер, дайте я сам, господин мастер...

Мастер, поворачиваясь к нему все время спиной, продолжает работать. Его худое лицо стало красным от напряжения. Тяжело дыша, он без остановки приговаривает:

– Как же тут не отступать? С кем тут воевать? Ах, бог мой, бог, до чего дошли! Бежим на всех фронтах. Нет, мой дорогой друг, это еще не все, фюрер еще покажет, мой дорогой друг, он знает, он видит, он еще... Только подожди!

Мы повезли вагонетку в штольню. Когда вернулись, мастера уже не было. «Наш» немец продолжал плакать.

– Ничего, – обратился к нему Савино, – он не сделает этого.

– Он может, – ответил немец рыдая, – он сделает. Вы его не знаете.

– А ты скройся, – решительно сказал Савино, – Скоро война кончится, таких, как он, вешать будут.

– О, нет, – отвечает немец, – это невозможно. Что станет с семьей? Они всех уничтожат.

– Порка мадонна! – восклицает Савино. – Скоро конец, а он фюрером пугает!

«Наш» немец проплакал до обеденного перерыва. И не напрасно: после обеда его арестовали, а через несколько дней он появился среди нас в полосатой робе.

Мастер-фашист долгое время не показывался. Но однажды его перо на шляпе снова замелькало на площадке. Он петухом шнырял между узниками. Увидев Адольфа (так звали «нашего» немца), он крикнул ехидно:

– А! Старый друг, ну как идут дела? Беседуешь?

– Идут потихоньку, – ответил Адольф.

Из-подо лба он устремил на фашиста горящие злобой глаза. Мы впервые увидели в них искру настоящего гнева и мужской решимости. А сказал Адольф другое:

– Работаем во имя победы, господин мастер.

– Ну то-то же, – мастер хищно улыбнулся, открыв беззубый рот, – сейчас война, мой дорогой друг, надо спасать родину... Личных обид не должно быть. Мы все равны. Всем нам родина – превыше всего.

Он засеменил к штольне. «Наш» немец, глянув ему вслед, тихо, сквозь зубы бросил:

– Родина! Подожди, родина с тобой рассчитается.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:38 MSK
Google