Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(9) В Крканошах


Алоис Микула в 17 лет (1932 г.)
Алоис Микула
Маленькой, совсем крохотной кажется старая мельница, когда идешь по узкой тропинке на противоположной стороне речки. Кудрявые деревья, будто нарочно, сгрудились к берегу, чтобы посмотреться в тихую зеркальную гладь. Кое-где под их раскидистыми кронами уткнулись носами в берег старенькие лодочки. Тишина стоит над речкой в часы утренней зари!

Но вот над головой зашелестели листья клена от легкого ветра, речка покрылась мелкими серебристыми бликами; на противоположном берегу вспыхнул огонек, и вслед за ним показалось голубоватое облачко табачного дыма: кто-то, закуривая, садится в лодку и плывет вдоль берега. Заря все растет и растет. Вот-вот брызнут лучи солнца на вершины лесистых сопок, на воду, сказочно заиграют они в окнах утонувших в прибрежной зелени домиков, унесут оставшийся с ночи туман.

Уж в который раз, просидев ночь напролет на чердаке старой мельницы у низенького столика, Алоис встречает утро на лесистой сопке. Забыв обо всем, он громко читает свои первые стихи.

Солнце всходило, обливая окрестность ослепительно ярким светом. В просветах между деревьями замелькали люди – начался новый трудовой день. Алоис знает: люди с утра до вечера не разогнут спин. А вечером за семейным столом будут улыбаться детям. Эти улыбки Алоис часто видит на лицах матери и отца. Сколько радости вызывали они в душе Алоиса! Когда он был маленьким и вместе с младшими братьями уставший и полусонный сидел за столом, ему казалось, что в доме все хорошо, что мать и отец все могут.

А теперь не то. И улыбка матери стала действовать как-то иначе. Раньше не было такого, чтобы в ответ на ласковый взгляд матери он опускал глаза и смотрел на ее потрескавшиеся руки. А сейчас эти руки не давали ему покоя. Было до боли жаль сутуловатого, всегда молчаливого, уставшего отца.

Судьба не баловала родителей. С горем пополам, еле сводя концы с концами, растили они своих сыновей. И так жила не только их семья. В каждом доме вымученные улыбки для детей и огрубевшие руки.

Нелегко живется людям. Всюду нужда, у каждого своя беда. Не смягчает этой беды ни звон колоколов костела, ни молитвы, которые усердно слушаются и читаются под звуки органа.

Многое еще не ясно Алоису, но кое-что уже твердо засело в его мозгу. Прежде всего он знал, что не повторит жизни своих родителей. Примириться и молча влачить жалкий жребий бесправных? Эта мысль приводила его в бешенство. Невольно сжимались кулаки, он твердил: «Нет, никогда не примирюсь с тем злом, которое всюду гнетет людей!».

Глядя на разбуженные утренними лучами солнца окрестности, он шел по тропинке.

Я родился не для того, чтобы петь
О далях, о звездах, о весне.
Я родился, чтоб людям сказать,
Отчего у них много горя*.
*Подстрочный перевод всех стихотворений Алоиса Микулы сделан авторами повести.

Эти слова Алоис несколько раз повторял вслух.

– А что делать? Как помочь людям?

Еще юношей он избрал себе путь. Уехав погостить к родственникам, Алоис написал оттуда матери (в глаза он тогда не осмелился бы сказать такое):

Дорогая мама! Я знаю, это глубоко обидит тебя. Но не расстраивайся – я люблю тебя по-прежнему, все самое лучшее буду делать только тебе. Но я твердо решил, что в костел больше никогда не пойду. Бог придуман богатыми, чтобы дурачить нас. С этим решением у меня кончилось детство, я теперь взрослый и поэтому говорю сегодня с тобой, милая мама. За меня не волнуйся, не переживай. Бог нам никогда не помогал – мы сами должны заботиться о себе.

Кузница в Яблонцах ничем не отличалась от других кузниц в селах Чехии и Словакии. Здесь также били молотками по раскаленному железу, также разлетались искры до стен и потолка. Но почему-то сюда приходили крестьяне не только из своего села, но и из соседнего, а некоторые и совсем издалека. Иные привозили поломанный инвентарь, а многие являлись с пустыми руками, но задерживались в старой кузнице подолгу, забывая о беспокойстве жены и детей.

Слава об этой кузнице разнеслась далеко вокруг. И знали ее не только потому, что мускулистые руки кузнеца Павла Метелки ловко и быстро превращали металл в нужную вещь. После встречи с кузнецом люди уходили с намерением побывать здесь еще. Да и как не пойти к человеку, если его слова помогают развеять путаницу в голове, если он ясно и мудро говорит о том, что тебя волнует.

Искры разлетались от наковальни и гасли в стенах кузницы, но слова, сказанные Павлом Метелкой, не гасли, а горели в душе каждого. В них жила ленинская правда. Павел Метелка был профессиональным революционером-ленинцем. Он неутомимо выполнял задание партии.

– Этот кузнец, – говорили о нем в полицейском участке, – не столько бьет по железу, сколько по мозгам людей.

Четники и жандармы немало потрудились, чтобы бойкотировать кузницу Метелки. Они убеждали, угрожали, но от этого слава кузницы только приумножалась.

Когда человек болен, он со всеми говорит о своей болезни, ищет врача, который избавил бы его от мучительного недуга. И какой больной не радуется, если узнает, что такой врач есть. Он поедет к нему хоть на край света!

Алоис, как только до него дошли слухи о Павле Метелке, решил встретиться с ним. И не только для того, чтобы послушать слова правды. Алоиса влекла надежда, что после встречи с кузнецом начнется деятельность, к которой он так рвался. При первой же встрече Павел сказал:

– Понимаешь, Лойза, наше дело – воспитывать симпатии к партии коммунистов, которая борется за лучшее завтра народа.

Долгими зимними вечерами Алоис с Павлом Метелкой, утопая в сугробах, переходили из одной бедняцкой халупы в другую. И всюду слова коммунистов находили живой отклик.

Шли дни, и на столе росла кипа исписанной бумаги. «Перед восстанием», – так назвал Алоис свой роман, который зародился в часы этой агитаторской работы.

Алоис Микула оправдал доверие Павла Метелки. К нему приходили люди с вопросами, просили написать заявления, прошения.

– Прекрасный парень, – говорили о нем в окрестных селах и местечках.

Совсем недавно в Крканошах, на квартире, где в годы фашистской оккупации часто скрывался Алоис, нашли его армейский дневник. Примечательная деталь. У нас и в Чехословакии Алоиса назвали младшим братом Юлиуса Фучика. 5 сентября 1938 года в тот момент, когда в Европе поднимается ветер, предвещающий бурю, начинает писать дневник Фучик. История постепенно достигает критической точки. Основные человеческие ценности поставлены на карту. Двери истории начинают снова со скрипом поворачиваться на своих петлях.

С 15 на 16 марта 1939 года, в один из самых трагических моментов истории Чехии, Фучик пишет предисловие к так и незаконченному роману «Поколение до Петра» в виде письма, полного оптимизма и веры в будущее, которое люди никогда не смогут читать без волнения. Для Петра, ребенка, который родится, поколения, которое придет, Фучик бросает «в море времени закупоренную бутылку с посланием», чтобы рассказать:

Как это было тогда? Как это могло стать? Кажется, что это было очень давно, скажешь ты, но ведь мои мать и отец жили в то время. Как они могли жить? Как они могли молча переносить это страшное порабощение человека? Как они могли любить? Рабство и убийство проходили тогда по Европе. Справедливость была унижена, как никогда до этого, и каждый кусочек хлеба, который приходилось глотать на коленях, должен был иметь горький вкус. Как они могли это терпеть? Что они делали против этого? Понимали ли они это? Чувствовали? Какие странные, непонятные, бесчеловечные люди это были! Была у них человеческая кровь? Были у них человеческие нервы? Человеческое сердце? Были ли это вообще люди?

Из глубины ночи, как из глубокого колодца, мы все видели звезды белого дня. Но на струнах наших нервов смычок дня играл сумасшедшую мелодию, и людская судьба вокруг меня и моя собственная плясали под нее. Любовь разбивалась от ударов, как тела, сброшенные со скалы, и все тайное вытекало на свет вместе с ее кровью: бесы в человеке, о которых он никогда не подозревал, бесконечный ужас и бесконечная нежность, жестокость и мечты, страсти, дремавшие годами и пробужденные ревом времени, безудержное стремление к счастью, которое страшно и сокрушающе, если не может быть удовлетворено. Люди ходили нагими, а это не было прекрасно. Жизнь была временной. Любовь была временной. Все было временным. Казалось, что нет ни одной ценности, которая бы устояла.

О горе! Неужели мы не можем сохранить полноту своих сердец при этом опустошении вокруг нас! Неужели они разорвутся и будут хрипло звучать до конца дней этого поколения?

И такие моменты бывали, Петр. Разве можешь понять их ты, когда нас самих терзает ужас перед ними? Если бы я только мог рассказать тебе обо всем этом!

Только на несколько дней позже Фучика, 12 сентября 1938 года, начинает писать дневник Алоис. Он – солдат на австрийской границе, в Погоржелицах, в «темной и сырой... бетонной подземной крепости... командир пулеметного расчета, предназначенного до последней капли крови защищать двумя пулеметами кусок границы». Свой дневник в школьной тетрадке с черным переплетом и красной виньеткой Явор начинает словами: «Эти заметки не претендуют на специальное предназначение. Они, вероятно, будут хронологическими зарисовками времени, которое мечется в агонии и судорогах. Думаю даже, что они будут больше, чем просто заметками: каждый отмеченный день – это новая капля крови полной страданий эпохи». И взор Явора, когда он писал эти строки, был обращен к будущему, к поколениям, которые придут.

Ощущаю с чувством удовлетворения и облегчения тот факт, что человек счастлив, не зная, что его ждет завтра. Он умер бы от тоски, если бы это знал. Случится ли когда-нибудь в будущем, безусловно далеком, что я смогу поставить точку в конце последней заметки, случится ли, что ураган, опустошив эту планету, ее гордые и пышные города, Уолл-стрит и пещеры в скалах для людского скота, минет меня (огромная неожиданность в будущем), а оставшиеся в живых, смутно чувствуя связь со своими воспоминаниями о жизни, полной когда-то обманутой веры в мир, будут усаживаться вечерком после работы у теплых очагов, как когда-то во времена своих прежних иллюзий, если еще сохранится эта идиллическая привычка, то усядусь и я, старый (никогда не знавший молодости), к очагу и буду читать своим сыновьям и дочерям о времени, когда царствовали последние короли и диктаторы, о тысяче и одной кровавой жестокости, совершавшейся во имя мира, цивилизации, культуры и бога.

Дневник Явора, отрывистый, иногда это только заметка, два-три слова, иногда абзац, содержащий наспех записанное событие, набросок мысли, написанный карандашом в ДОТе, окопе или амбаре. Не было времени отработать стиль. «События быстро чередуются, их темп – бешеный». Тем более ценен этот документ. Он дорисовывает яркую восприимчивую мысль Явора, его мужественный характер и решительное сердце, которое бьется в унисон биению сердца всей страны, чутко улавливая ее малейший трепет, напряжение, страх, решимость, героизм, надежду и разочарование, а после временного поражения непоколебимую веру в то, что фашизм в конце концов проиграет. «Верю и я богу, что когда пронесется буря гнева, обрушившаяся на главу нашу из-за грехов наших, власть над твоими делами снова перейдет в твои руки, о народ чешский!» – Этими словами Коменского Явор заканчивает свои записи.

Перед выездом в армию Алоис всю ночь провел у Павла Метелки.

– Алоис, милый, будь всегда коммунистом, – говорил на прощание кузнец. – Помни, что мы за всех в ответе. В мире пахнет порохом – скоро нам предстоит большая работа.

Этим прощанием с учителем юноша, попавший на границу, и начинает свой дневник.

...Гитлер потребовал «без крови уступить третьему райху земли с немецким населением». И Алоис записал в школьной тетради:

19 сентября 1938 года.

Напряженное ожидание, что скажет Прага. Примет? Отвергнет? Война – мир?

21 сентября.

Опровержение чехословацким правительством утверждения (им же сделанного), что оно отвергло англо-французское предложение. Страшно напряженная обстановка. Газеты нарасхват. Радиоприемники буквально осаждены. Стихийный голос народа: «Ни пяди, ни пяди! Нельзя уступать!» И все же!

21 сентября в 8 часов вечера.

«Правительство Чехословацкой республики, покинутое союзниками, вынуждено было принять англо-французскую ноту». «ЧТО-ТО, ЧЕГО НЕЛЬЗЯ ОПИСАТЬ. СТРАШНОЕ СООБЩЕНИЕ. Слушатели у радиоприемника, убитые горем, молчат. Боль, боль, страшная боль. Слезы буквально на глазах миллионов. ПРЕДАНЫ! Но прошло немного времени, можно сказать минут, и как когда-то, во времена Жижки, чешский народ (как в сущности мало какой из демократических народов) тотчас же проявляет волю защищать страну до последней капли крови. Вопреки решению собственного правительства. Воля, по сравнению с которой сталь – мягкая грязь. Прекрасная, сверхчеловеческая, увлекающая за собой. Однако также сознающая, что ее самой по себе недостаточно. Преданы, подло преданы Францией и Англией – а что с Советами? Советы не могут выполнить союзного обязательства без Франции. Преданы. И несмотря на все, эта воля – лучше погибнуть, заплатив дорогой ценой, чем прозябать в рабстве. Грандиозная, великолепная воля.

21 сентября около 10 часов вечера.

Правительство Чехословацкой республики объявило мобилизацию. «Мужчины, которым в этом году исполнилось 40 лет, и моложе,..» Мы стоим возле радиоприемника на дворе, ожидая приказа к отъезду (будем сооружать заграждения по дорогам), и сообщение о мобилизации мы слушаем серьезно, сознавая его значение. Оно разрядило напряжение. Да, мы хотим защищать республику.

22 сентября.

Ответ потряс всех солдат. Мы услышали по радио: «Ничего не удалось сделать, сохраняйте спокойствие и порядок». Об этом писали и газеты. Спокойствие и порядок. Какая насмешка, какое издевательство!

22 сентября. Вечер.

На занятия никто не пошел. Отказался от них и сам командир, который пытался хоть как-то утешить пограничников. Слезы мешали ему говорить. Ждем приказ защищать границу.

Но таких приказов никто не писал. По радио один за другим выступали предатели, призывая к спокойствию. Выступил, наконец, и президент Бенеш:

– Спокойствие и порядок. Идите спокойно на работу. Я имею свой план.

В действительности и у президента не было никаких планов – он предал свою родину, отказавшись от помощи Советского Союза. Президент приказал войскам оставить границу. Из пограничных районов чехи бежали в глубь страны. Бежали ни с чем, не зная куда.

2 октября.

Солдаты спорят. Депрессия. Разочарование. Произносятся такие и подобные им фразы: «Армия здесь была, готовая защищать целостность и независимость республики. Какое место ей дадут теперь? Дух этой армии был замечательный. Наивно, но примечательно: многие говорят, что стали коммунистами. И одновременно огромно выросла симпатия к СССР. Европа, вижу, куда ты идешь.

9 октября.

Ночью покидаем границу, отступая перед оккупационными войсками третьей империи. Еще совсем рано, но уже темно. Тихо маршируем оккупированными деревнями. Транспаранты и триумфальные арки, венки на домах, цветы на окнах, свастики, флаги со свастикой на более высоких зданиях и церквях. Здесь портреты Гитлера. Офицеры нам строго запретили обращать на них внимание. И все же, когда мы проходим деревнями, мы не оставляем без внимания ни одного украшения. Ребят нельзя удержать. Видят на окне между цветами свастику. Выстрел из винтовки по окну. Через два-три часа вслед за нами пройдут солдаты третьей империи. Вам придется, фольксгеноссе, снова воздвигать триумфальные арки. Что касается нас, ребята, то это вмешательство уже опоздало!

12 октября.

Встретили беженцев, бегут от границы. Корова запряжена в телегу, на ней – захваченные в спешке кое-какие вещи. Женщины плачут. От бывшей нашей границы, как гром, доносятся взрывы. Это войска райха уничтожают наши укрепления, последнюю надежду. Лучше бы ушей лишиться, чем слышать такое.

20 октября.

Запрещена деятельность Коммунистической партии.

22 октября.

Когда переходили через линию железной дороги, раздался выстрел: один солдат покончил жизнь самоубийством. Не мог вынести позора. Его внесли в маленькую железнодорожную будку, положили на солому. Вскоре он скончался. Я не мог уйти от него. Дождался машины, на которой увезли его на кладбище. А потом я догнал своих товарищей.

31 октября.

Говорил солдатам, что мы все рабочие и крестьяне – значит в рабочих и крестьян стрелять не станем. Подарил другу – он уходил из армии – две фотокарточки. На одной написал: «Будь лучше меня в игре с огнем», на другой – «Думай больше не обо мне, а о том, что я тебе не раз говорил».

Пишет Алоис скупо: «Родители остались на оккупированной территории. Братья оттуда бежали. Я не могу вернуться домой. А как хотел встретиться на рождество! Скоро уже год, как не видел вас, милые». И строкой ниже: «К нашей солдатской кухне ходят бледные, голодные дети, просят есть».

С большим трудом матери удалось приехать в Прагу для встречи с сыном. «Приехала словно с чужбины. Старая, добрая, единственная – мать!

Мать, вытирая слезы, причитает:

– Что же будет, Лойзик, что же будет?

Алоис молчит. Он знает, что Гитлер не удовольствуется куском чешской земли, который уже проглотил. А говорит другое:

– Ничего, мама, плохого не будет, не расстраивайся. Будем надеяться на лучшее.

Но мать не верит, она тревожно смотрит на сына – она все понимает. Радио же твердит одно и то же:

– Сохраняйте спокойствие и порядок!

Президент Гаха (Бенеш уже в отставке) с министром иностранных дел Хвальковским направились к Гитлеру. И результат визита: армия Гитлера вступила на землю Чехии и Моравии. Чешской армии приказано сдать оружие.

Тому, что происходило на глазах всех, не верили. Из уст в уста передавали разные слухи. Говорили, что все чешские летчики на своих самолетах улетели в Советский Союз, что генерал Прхала с четырьмя вооруженными дивизиями находится в Румынии, что Германии предъявлен ультиматум – освободить Чехословакию за 48 часов. Народ хотел на что-то надеяться... А по радио гремели немецкие марши. Под их звуки Алоис написал в дневнике: «Проданы!»

Днем позднее он с горькой иронией записал:

Рассказывают анекдот. У входа в гору Бланик, где, по преданию, лежат рыцари, которые в трудный момент встанут и помогут народу, кто-то в ответ на призыв сохранять спокойствие и порядок повесил дощечку с надписью: «Не дайте себя спровоцировать!»

На памятнике освобождения из-под австрийского ига вслед за словами: «После трехсотлетнего порабощения»... дописали: «За большие успехи иго продлено!»

Проданы, но не покорены! В Праге одна демонстрация следует за другой. Появились арестованные, убитые. Сначала десятки, потом сотни и тысячи.



На последней страничке найденной тетради Алоис пишет о своей тревоге. Куда идти? К горькому несчастью, Метелки уже не было – его успели арестовать. Как бы сейчас нужен был Павел!

Брату Антонину Алоис сказал тогда:

– Тонда, береги отца и мать. Не дай им погибнуть. Все сделай, чтобы они дожили до победы. Я этого сделать не могу. Ты видишь сам. Сегодня жив, а завтра...

Так встретил Алоис, «младший брат» Юлиуса, тяжкие дни оккупации.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:39 MSK
Google