Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(15) В русском карцере


Уже больше месяца мы жили в Терезине.

– Бежать надо, товарищи, – сказал как-то Иван Медведев.

– Поймают – смерть будет, – засомневался Василий Писаренко.

– Останемся, тоже одна дорога – на тот свет. А черт ведь иногда и шутит. Надо убегать от смерти.

– Тут, может, живы хоть останемся, а там, – Писаренко замолчал, будто прикусил язык. Слова эти вырвались у него как-то непроизвольно. Мы оба с ним комсомольцы, вместе бежали из лагеря военнопленных, вместе делили большое горе и маленькие радости. Иногда он проявлял нерешительность, но в преданности его родине не могло быть сомнений. Я знаю – внутренне он согласен на побег.

Он не хочет и не может жить в этом аду. Он был таким же, как мы: ради правого дела – на смерть пойдет не моргнув.

– Ну что ж, всякое бывает...

Медведев предложил нам план побега.

– Пока есть силы, побежим. На тот свет успеем, – подшучивал Иван. – Туда поперед батьки нечего лезть.

План его был прост. Ежедневно, вскоре после ужина, со скрежетом открывалась в наш коридор наружная дверь-плита (из коридора вели три двери в три камеры – в русскую, в чешскую и в интернациональную). Это шел эсэсовец, чтобы пересчитать заключенных и закрыть на всю ночь каменные клетки.

Через секунду после скрежета я командовал:

– Внимание!

Все в камере становились в линейку.

Охранник трусливо просовывал голову, руку и, не открывая полностью двери, тыкал в нашу сторону:

– Айн, цвай, драй... Все... – торопливо захлопывал дверь. Скрежетали ключи, и он шел в другую камеру. Но один охранник был посмелее. Он обычно переступал порог, пробегал к окну, на ходу считал и, не задерживаясь, выскакивал в коридор. Он-то и входил в план Медведева. «Смелый» все-таки заходил к нам и задерживался дольше, чем другие.

Между прочим, в дневниках Алоиса, изданных в Чехословакии после войны, есть такая запись:

Ройх. Задранный нос. По лагерю ходит тихо, засунув руки в карманы. Сам обычно не начинает побои. Он всегда только примыкает к другим эсэсовцам. Бьют чаще всего Вахгольц и Шторх. Но те начинают издеваться над узником, Ройх не отходит ни на шаг. Он несколько минут следит за бешенством других. Медленно у него загораются глаза, судорожной гримасой искажается лицо. Потом он вдруг вырывает из кармана правую руку и принимается бить узника. Через две-три минуты, ослабев, бросает, отходит в сторону и снова прячет руку в карман.

Смелым как раз и был этот самый Ройх. Так вот, мы решили убить его, взять оружие, одежду и, самое главное, – ключи, которые болтались у него на ремне. Потом Медведев в одежде охранника должен был выйти в штрайбштубу и убить его напарника.

Несколько дней нас водили на сельскохозяйственные работы через запасные ворота. Это за помойными ямами, куда узники выносили парашу. Мы проследили, что ключ от тех ворот находился в общей связке на ремне у охранника.

Мы думали после этого открыть двери всех камер. Смелые пусть уходят, куда глаза поведут. Трусы пусть останутся, обождут прихода эсэсовцев.

Сотни раз обсуждали каждую мелочь. Медведев назначил побег на вторник. А в воскресенье, сразу после горького кофе, он сказал:

– Ну, что приуныли, споем, что ли?

– Споем!

– Какую? – почти хором спросили все.

– Давай «Орленка», – сказал Михаил Глазистов.

~ Запевай, – согласились все.

Сначала тихо и несмело, а затем все громче и решительнее зазвучала эта прекрасная песня. Слышали ли стены этого фашистского застенка когда-нибудь такие слова?

Орленок, орленок, блесни опереньем,
Собою затми белый свет.
Не хочется думать о смерти, поверь мне,
В шестнадцать мальчишеских лет.

Григорий Макаренко, повернувшись лицом к окну, дирижировал. Глаза Медведева светились удалью.

Потом запели «Катюшу». Она принесла в камеру и дуновение весны, и чистоту человеческого сердца. Мы жалели, что у песен есть конец. Сколько воспоминаний приходило вместе с песнями. Каждому они приносили родной дом, близких людей.

– Ну, какую еще? – спросил Василий Писаренко.

– «Интернационал», что ли? – глаза Ивана Медведева как-то испытующе осмотрели всех.

– А что ж, давайте «Интернационал», – как-то спокойно и просто сказал Михаил.

И мы запели «Интернационал». На пороге двери в коридор показался тот самый гестаповец, который «смело» проходил считать нас перед сном. Он смотрел в нашу дверь и слушал. «Знает ли он эту мелодию? – подумал я. – Как он отнесется к ней?» Гестаповец стоял неподвижно, глядя в открытую дверь камеры. Потом он подошел ближе и сказал:

– Гут, русс, гут, ви хайст дизе лиед?*
*Хорошо, русские, очень хорошо, как называется эта песня?

– Интернационал, – ответил я.

– Интернационал? – переспросил настороженно гестаповец.

– Да-да, – сказал я.

– Интернационал, – пробормотал он и ушел.

Интернационал для этого человека был пустым звуком.

– Мне все-таки непонятно, кто и как мог воспитать этих идиотов? – высказал искреннее удивление Иван. – Откуда они?

Я тоже часто об этом думал, откуда они появились, эти люди. Неужели они никогда не видели книг Гете и Гейне, не слышали своими ушами имен Маркса и Энгельса?!

– Да, удивительные существа, – как бы продолжая мысль Ивана, добавил Григорий.

Дверь по-прежнему оставалась открытой: по выходным дням камеры не закрывались до самого вечера. После песен ребята стали в какой уже раз рассматривать надписи на стенах карцера. Фамилии сотен людей на них были написаны кровью, выцарапаны ногтями, выковыряны металлом, стеклом или костью. На всех языках мира стены проклинали фашистов. Мы, естественно, искали русские фамилии.

– Наздар! Здравствуйте, дорогие товарищи! Как имеете здоровье? – мы мгновенно повернулись и увидели на пороге нашей камеры Алоиса. Какое-то оцепенение охватило каждого из нас. Мы боялись за Алоиса. Посещением нашей камеры он мог погубить себя. За такую дерзость рассчитывались только жизнью.

Даже разговор, который мы только что вели о побеге, в это мгновение забылся.

– Да ты что, с ума сошел? – прошипел Михаил Ребриев. А гость, не обращая внимания на тревогу, говорил:

– Услышал, как спивали вы, и пришел...

– А все едино – двум смертям не бывать, а одной не миновать, – Иван Медведев быстро подошел к чеху. – Проходи, друг, гостем будешь. Дед, самовар разжигай!.. Только вот мебель у нас не того, не обессудь. – Иван шутливо кланялся, жестом приглашая гостя в передний угол.

Все заулыбались. Напряжение прошло как-то само собой. Алоис шагнул в глубь камеры, выглянул в окно.

– Боишься? – спросил чеха Писаренко. – Ведь могут... – он характерным жестом показал, как затягивают петлю на шее.

– Волков бояться – не ходить до лесу, – ответил Алоис. – Давайте поговорим. Про себя расскажите. После войны я в Москву поеду.

Он улыбнулся и продолжал, насупив брови:

С каким наслажденьем
жандармской кастой
Я был бы
исхлестан и распят
За то, что в руках у меня
Молоткастый,
серпастый
советский паспорт…

Читал он стихи по-русски, с небольшим акцентом, чуть растягивая гласные звуки. Загорался, покоряясь игре слов и блеску мыслей. Он любил стихи и мог читать их сколько угодно. Рифму он непременно подчеркивал, резким взмахом правой руки рассекая воздух.

– Когда я узнал Маяковского, он стал моим любимым поэтом, – Алоис улыбнулся, в глазах у него светились ласка и уважение к нам.

– А где ты научился русскому? – спросил я Алоиса.

– Дома, сам. Читал сначала совсем плохо, потом немного лучше, но все равно плохо...

Прошло около получаса, как Алоис зашел в нашу «келью», и мы начали опасаться, как бы не застали его гестаповцы.

– Камрад, – сказал Иван, обращаясь к нему, – мы сейчас поставим на всякий случай в коридорчике двух наших, а то, чего доброго, придут гестаповцы – и тогда капут.

Он обратился к Михаилу и Василию:

– Ну, братва, давайте на караул!

– Подождите, я сейчас, – Алоис быстро вышел из камеры и через минуту возвратился обратно.

– Поглядите, там уже есть сторожа.

В коридоре стояли три чеха. Они смотрели во двор лагеря.

Успокаивающе улыбнувшись, он сказал:

– Теперь будем разговаривать. – Теперь можно, – согласились мы.

Алоис заговорщицки прищурил свои большие голубые глаза.

– Все-таки везет вам, русским. Как говорят у вас – в сорочка надо родиться, чтобы счастье такое привалило.

Мы недоуменно посмотрели на Алоиса. Что за переход, что за шутки? А он продолжал, подзадоривая:

– Не всем выпадает на роду такое счастье. Вы знаете, в какой камере сидите? Это ж история! – мы не понимали, шутит ли гость, говорит ли всерьез. Верно, сейчас он не улыбался, но он был почти всегда таким. Смелый, он позволял себе разговаривать с эсэсовцами, презрительно улыбаясь. Ему ничего не стоило спросить у гитлеровца, откуда он родом, есть ли у него семья. И тот невольно отвечал ему, пряча свои глаза от прямого жгучего взгляда. Другой за такую вольность поплатился бы жизнью, а ему все сходило.

– Вы же в историю входите! Потомки будут зазубривать ваши имена.

– Да брось чудачить! Нас и без такой камеры не забудут, – пробасил Медведев.

Наконец Алоис удовлетворил наше любопытство:

– В этой камере сидел убийца австрийского эрцгерцога Фердинанда, он попал сюда из Сараево. Помните Швейка?! За непочтение к тому Фердинанду он и поплатился...

Мы слушали с серьезными лицами, ожидая что-нибудь интересное и важное.

– Вы же ходите, даже спите там, где ходил и спал сам убийца Фердинанда. Швейк непочтение властей вызвал в пивной. И теперь она у нас памятная всем реликвия. Кто бывает в Праге, непременно хоть на минуту, но заскочит к Швейку, в пивную «У калиха».

Мы недоумевая слушали, а он, показывая на стены, дверь, говорил:

– Видите, вы тоже не отказались от традиции – завернули в памятное место.

– А что, и впрямь место знаменитое, – вставил Медведев. – Молодец он был. Мало их убивали, фердинандов этих.

– Много шуму из-за чепухи он наделал, – деловито добавил Михаил. Мы от души посмеялись своей «счастливой» участи. Потом невольно попристальней осмотрели камеру. В стены вцементированы большие кольца, к ним привязывали убийцу. Фашистам было у кого учиться. Но даже из уважения к такой истории камера не стала лучше, и у каждого из нас было единственное желание – скорее удрать из этого «памятного» места.

– Иванку, пойдем к нам, посидим, товарищи ждут...

Кто-то опасливо посоветовал не ходить. Зачем рисковать? Мало ли что может случиться.

– Будем следить.

– Что ж, иди, Иван, только в оба смотри, – сказал Медведев, а его мнение было авторитетным, оно никем у нас не оспаривалось.

Мы быстро выскочили, перебежали по тесному коридору и очутились в чешской камере. Хлопцы действительно ждали нас.








[an error occurred while processing this directive]