Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(5) В тюрьме


В полдень мы вышли на дорогу, асфальтированная лента ее убегала в гору, И вот за горой, как на ладони, вырос маленький городок. – Зайдем! – сказал Михаил.

В последние дни мы частенько открыто останавливались в селах. Правда, ночевать под крышей не решались.

– Сюда? – спросил Михаил.

Дом в с. Вражков, куда зашли беглецы, в 1963 г.
Вражков Мы молча согласились. Подошли к самому крайнему домику. И вот, не успел еще Михаил осторожно прикрыть ворота во двор, как послышался бешеный крик гусей.

Крик их в этот момент, наверное, слышал весь городок. Нам показалось, что на узкой улочке мы у всех на виду. Но Михаил не выходил, и мы тоже пролезли в калитку. Гуси встретили нас новым приступом гвалта.

На крыльцо выскочила девочка. Ей было лет одиннадцать-двенадцать. Рыжие волосы, облупившийся нос и густые морщинки на лбу – удивление: «Откуда? Кто? Зачем?» Михаил заговорил первым:

– Наздар! – в то время мы знали одно это чешское слово. – Девочка, не бойся. Мы попить только. Понимаешь, пить?

Михаил запрокинул голову. Но на лице девочки морщинки-удивление не разгладились. Она ничего не понимала.

– Мы заблудились. Мамка есть, папка есть?

Девочка заулыбалась, она, кажется, поняла нас.

– Пойтэ!* – она ручонкой пригласила к себе. – Пойтэ!
*Идемте!

Это второе чешское слово мы поняли, как «идите сюда». Зашли – в комнате никого. «Зря забрались, – шепчу я Михаилу, – видишь, взрослых нет, перепугаем». – «Кто-нибудь появится», – шепотом ответил Михаил.

«Хозяйка» принесла из другой комнаты стулья, потом выскочила в сени.

– Куда она? – опасливо спросил Василий. Но девочка торопливо возвратилась. Она принесла кусок масла, похожий на куриное яйцо, и ломтик хлеба.

– Как тебя звать?

Девочка, не понимая, посмотрела на меня.

– Звать? Меня – Иван, вот Михаил, это Василий, – я указывал на товарищей.

Она догадалась, сказала. Помнится, она назвала себя Милушкой.

Девочка, видимо, поняла наконец, кто мы. Она торопливо, по-детски захлебываясь, стала рассказывать нам об одном русском беглеце-пленнике. Его поймали, били, потом увезли на кладно, все это делали «гестапы». Из ее рассказа мы поняли лишь три слова: «рус-сове», «кладно» и «гестапы». Об остальном догадывались по выражению лица и движениям.

– Кладно? – я нарисовал ей крестик.

Она замотала головой: нет. Мы не могли понять друг друга.

Мы подумали, что «кладно» – это кладбище, куда увезли убитого русского.

Девочка говорила долго и взволнованно – испуг на ее лице сменился удивлением. Временами она смахивала рукой слезы и снова рассказывала.

Девочка замолчала, недоуменно приподняла брови.

– Ну, я – Иван, ты Милушка, а вот это, – показал я в окно, – как зовут? Все, где ты живешь?

«Хозяйка» ничего не понимала. Она широко открытыми глазами уставилась на меня.

– Прагу знаешь? Москву знаешь? – вступил Михаил. – А это что, знаешь?

– Прага знаешь, Москва знаешь, – повторяла девочка. Потом она скользнула на спинку кровати, пошарила рукой на шкафу и подала нам маленькую, в книжный лист, карту Чехословакии. Я отыскал Прагу.

– Вот видишь, Прага...

– Видишь, Прага, – повторила она.

– А это! – я показал на пол, потом в окно. – Это какой город?

Девочка поняла, заулыбалась:

– Роудница! Роудница!

Мы отыскали городок на карте. И как-то невольно одновременно вздохнули. У меня только мелькнула мысль: «Теперь мы спасены. Пойдем к железной дороге. По карте найти легко. Заберемся в состав – и к фронту». Мне казалось, что до своих рукой подать. Наверное, об этом же думали и друзья.

Мужественное, суровое лицо Михаила посветлело, Василий тоже заулыбался.

– Спасибо, наздар! – повторили мы.

Михаил погладил голову девочки и вдруг, будто испугавшись, отдернул руку и стыдливо вытер рукавом глаза. Наверное, в эту минуту он вспомнил о своих двух дочках. В тот день я впервые видел на глазах у него слезы. Я даже не мог себе представить, чтобы такой смелый человек мог быть сентиментальным.

Мы вышли на крыльцо. Девочка тоже выскочила, схватила Михаила за рукав.

– Там пух-пух – гестапы, – она показала на улицу.

Как мы поняли, она уговаривала нас не ходить по улице, а перебраться через огород. Мы послушались.

Ночевали в степи, под копной сена. Чувствовалось, что жилье где-то близко, но искать мы не решались. Рядом бурты сахарной свеклы.

– Вот глюкоза, в туристских походах – незаменимая штука, – смеялся Михаил.

Мы подкрепились свеклой с куском хлеба, который дала нам на дорогу маленькая Милушка. А на заре снова двинулись в путь.

– Эх, молочка бы сейчас парного, – вздохнул Михаил.

Вскоре с невысокого пригорка мы увидели жилье – три домика у дороги.

Еще издали заметили следившего за нами человека. Заслоняя ладонью солнце, он пристально смотрел в нашу сторону.

– Наздар! Пане, пить, – привычно заговорил Михаил.

В ответ раздалось, как гром среди зимы:

– А вы кто такие?

Человек говорил на чистом русском языке.

«Эмигрант, беляк», – мелькнуло у меня.

– Да мы отстали от поезда...

– Вы русские пленные, – не спрашивал, а утверждал человек.

– Нет, пан, мы отстали от поезда нечаянно, станцию ищем...

– Не врите, вы русские солдаты, даже офицеры, сбежали из плена...

Что делать? Надо ли запираться? А человек не дал нам подумать.

– Пить вам? Молока нет. Воды – пожалуйста, – он торопливо вынес ведро воды и кружку, будто заранее ждал нас. – Вот. А я пойду заявлю властям. Бежать бесполезно. Хуже будет. Ждите меня.

Он пошел в гору – тропинка разделяла ее пополам. Там, видимо, был населенный пункт. Несколько секунд Василий еще держал у рта кружку.

– Влипли, – шепотом сказал Михаил, хотя человек уже ушел далеко и не мог слышать нас.

– Молока захотели, – укорил я их.

Но препираться было некогда. Незнакомец оглянулся, не то угрожая, не то прощаясь, помахал рукой и скрылся за перевалом. Мы быстро кинулись в противоположную сторону. Михаил долго оглядывался и грозил кулаком в сторону горы, куда ушел «беляк»...

– Хватит скомороха разыгрывать, – проворчал Василий. – Так недолго и петлю заработать...

– С трусами и молока не попробуешь, – огрызался Михаил.

– Тебе, может, сметаны!

...Шли степью, сверяя свой путь по дороге. Часа через полтора, когда мы лежали под копной сена, по асфальту проскочили один за другим три мотоцикла. На пригорке они остановились. Обшарили биноклями все вокруг и уехали.

На закате солнца, когда все успокоилось, Михаил встал, потянулся.

– Подъем, товарищи офицеры!

– Хватит, належались, – поддержал Василий.

– Может, подождем, – посоветовал я, – пусть стемнеет...

– Никого, все улеглось, – заверил нас Михаил. – Пойдемте... Теперь надо спешить.

Михаил обычно говорил, как отрубал. Никакие силы не могли его заставить отказаться от своих слов и намерений. Своей решимостью он покорял и нас.

Потише идите. Знаете кавалерийский устав? По лесу надо идти, ступая вначале на каблуки. Тогда сам черт не услышит шороха. Вот, смотрите.

Мы пошли так, как показал Михаил, и действительно, не стало слышно хруста сучьев, хотя идти было значительно труднее. Вскоре лесок поредел и потом исчез совсем. Мы вышли к дороге. И вдруг метрах в трехстах сзади от нас вспыхнул мощный прожектор. Машина мчалась вдогонку. Убегать в сторону бесполезно – впереди голая степь.

– Идем смело, – сказал Михаил. – Будто нас не касается.

Машина стремительно обогнав нас, со скрежетом остановилась.

Навстречу выскочило шестеро: два немца и четыре чеха-четника*. Немцы быстро и ловко обшарили нас.


*Чешские жандармы.

– Ну ты, швайнхунд*, – гестаповец пнул Михаила: тот держал руку в кармане.
*Собачья свинья.

– Русские?

– Русские.

– Фамилии?

Раньше мы договаривались, в случае несчастья говорить другие фамилии. Но почему-то друзья назвали свои подлинные, а я сказал:

– Иван Назаренко.

Так на многие годы и остался им.

– Откуда?

– Украина.

–- Губерния?

– Харьковская область.

– Село?

– Боровое.

– Куда идете?

– Домой. Отстали.

– Заходи! – нас втолкнули в машину. Впереди, рядом с шофером, тоже четником в форме, сел чех, с нами двое. Немцы пошли куда-то пешком. Неужели еще кого-то ищут?

У Михаила была карта, которую нам подарила девочка. На уголке ее мы записали фамилию девочки и адрес. Только за одно это родителям ее грозила смертная казнь. Михаил сунул карту в брюки, под ремень. В пути он незаметно отрывал углы карты и совал их в рот.

– Приехали, выходи!

Мы по одному вылезли. Михаил незаметно выбросил остаток карты под колесо.

Нас завели в камеру. Чехи, сидевшие там, обрадованно кинулись к нам.

– О, русские!

– Как попали сюда?

– Откуда?

Они обнимали нас, расспрашивали. Вскоре нас по одному стали вызывать к начальнику тюрьмы, чтобы поставить «на довольствие». Начальник, седой плотный старик, смотрел приветливо. Он задавал стандартные вопросы. Видимо, сверял ответы с тем, что написали гестаповцы. Затем он неожиданно спросил:

– Иван, а почему это такие здоровые русские парни отступают?

От неожиданности я вздрогнул, растерялся и ничего вразумительного сказать не мог, Я боялся говорить – передо мной сидел все-таки начальник тюрьмы, которого, наверное, содержали немцы, Неизвестно, кто он, как отнесется к искреннему ответу.

– Ну, все-таки, почему?

– Не знаю... Внезапность...

– Ты не солдат?

– Нет, я не солдат. Я отстал от эшелона.

Показалось, что он улыбнулся, хитро посмотрел на меня:

– Идем со мой. Теперь-то не отставай!

И вот мы идем: он впереди, я за ним. В этот раз я шел без страха. Что-то привлекательное было в лице, в фигуре старика. Мы очутились в маленьком дворе-щели перед крыльцом.

– Заходи, Иван!

Сразу же у порога, налево, стол, за которым сидела женщина. Она испуганно привстала. На всю жизнь запомнились ее открытые большие глаза, чуть вздернутые брови и белые-белые, но не седые волосы. Когда она двигалась, волосы оживали и загорались каким-то зеленоватым огнем. Ей было лет сорок, голубые удивленные глаза смотрели нежно, по-матерински.

– Наздар! – она улыбнулась. А на глазах слезы. И в этот раз, и много раз позднее, когда она говорила со мной, то всегда плакала.

– Папка машь?

– Есть.

– Мамка машь?

– Есть.

– Сестры?

– Есть.

– Как зовут?

– Зина и Маша.

– Зина-а и Маша-а, – она растягивала последние буквы и торопливо вытирала глаза фартуком.

Так делала и моя мать в горе или в радости.

– Сибирь? Папка и мамка не знают, где ты? Да как же ты попал далеко так? Ох, как сестренки ждут тебя! А мамка – плачет, ждет.

Она торопливо поставила мне хлеб, масло, чашку кофе.

– Подкрепись, – посоветовал начальник тюрьмы. Через некоторое время он так же звонко и отчетливо, как при допросе, сказал:

– Ну, достаточно. Поплакали – и будет.

– Не могу сдержаться, слезы сами льются. Какой хлопец-то!

– Пойдем, – он не говорил, а командовал мне.

И снова я послушно пошел за стариком. Мы спустились в полуподвал. Старик зажег свет. Длинные, во всю стену, шкафы, забитые книгами. В правом углу он приоткрыл шторку.

За ней я увидел корешки томов Маяковского, Шолохова, Пушкина. Запомнилось «На Востоке» Павленко.

Разговор стал более откровенным. Он рассказал, что зять его немец, у которого отец был немцем, а мать – чешкой. А совсем недавно зятя забрали в «немецкую армаду». Но он поклялся, что ни одного выстрела не сделает по русским, выберет момент и перебежит в Советскую Армию.

Изо дня в день я ходил к начальнику тюрьмы, жена его кормила меня и расспрашивала:

– Как теперь мамка и папка?

– Не знаю.

– Здоровы ли, живы?

– Не знаю.

Мария и Рудольф Барцаловы
(в повести он неточно назван Езефом)

Мария и Езеф Барцаловы
...Тогда я не знал даже их фамилий. После выхода книги чешские товарищи разыскали эту чудесную семью. Начальник тюрьмы – Езеф Барцал, жена Мария, их дочь Даша. Езефа нет в живых – он умер после войны. В памяти горожан он остался скромным, душевным человеком, всегда вовремя приходившим на помощь людям. Зять их так и поступил, как обещал: сдался Советской Армии, позднее участвовал в боях против фашистов в составе чешского корпуса. В 1963 году я побывал у Барцаловых. Мария, теперь седая пополневшая женщина, встретила меня, как сына. Она, говорит, хорошо запомнила меня и сразу узнала. Слезы застилают глаза, а хочется запомнить этот теплый образ матери. Все хорошие матери чем-то похожи друг на друга...

– А сестры?

– Зина и Маша.

– Зина-а и Маша-а, как им трудно без братика. Ждут-плачут они.

Гестаповцы редко бывали в тюрьме. Они появлялись здесь только для «ревизии», избивали кого-нибудь и уходили. Временами казалось, что меня отпустят отсюда. Но этого не случилось да, наверное, и не могло случиться: за один побег русского ответили бы смертью начальник тюрьмы и, может быть, вся охрана. На такой шаг и я не пошел бы, зная, что здесь работают товарищи, друзья.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:44 MSK
Google