Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(12) Встреча с учителем


Оскорбительная ругань немца насторожила его. И все-таки после первого допроса в участке Алоис уверился, что о нем ничего особенного не знают. Иван Явор, которого искали полицейские, был на свободе. И Карел Вебер не знал, что Алоис Микула и Иван Явор одно и то же лицо. Он выдал Алоиса, он ждал его смерти. Но не потому, что он опасен был как революционер. Нет. Об этом не думал Вебер. Он ненавидел Микулу за презрение к нему, Веберу, к его хозяевам, фашистским оккупантам.

Перед палачами стоял Алоис Микула, простой чешский парень с упрямым, чуть насмешливым взглядом. Что он сделал плохого третьему райху? Ведь таких, как он, тысячи, миллионы. Но враги боялись таких парней.

Поздним вечером Алоиса привезли в тюрьму на Панкраце. Заскрежетал замок, тяжело заскрипела дверь, и его втолкнули в камеру. Шаг от порога в полутемный подвал – и мгновенная растерянность.

Еще шаг навстречу вставшему человеку. Холодные взгляды: «Кто ты?» «Как ты здесь оказался?»

И только после того, как проскрежетали железные двери, двое оставшихся в камере бросились в объятия друг другу. Алоис смеялся, скаля белые зубы. Скелет, обтянутый восковой кожей, старожил камеры, тоже улыбается, не переставая обнимать своего товарища.

– Микула!

– Бенеш! Какое счастье! А я было взгрустнул – попал волку в пасть.

– Как ты сюда?

– Нет, честное слово, мне везет. На свободе же некогда было. Ох, как мы теперь потолкуем о литературе.

– Такой случай представили нам! – Алоис говорил радостно, будто встреча произошла где-то в гостинице, на празднике.

Здоровый, опаленный солнцем, он был так не похож на своего смертельно бледного товарища.

Впервые они встретились в Праге лет десять назад. Тогда Минула принес свои стихи известному писателю Бенешу. В робких словах юноши чувствовалась искренняя взволнованность. Молодой поэт получил отеческую поддержку старшего. И на всю жизнь запомнил этого костистого, сухощавого человека.

В соседней камере кто-то закричал. Алоис вздрогнул, на лице – тревога.

– Нет, нам не помешают. Это будет наш литературный вторник, а завтра – среда, а там – вся неделя литературная.

И снова душераздирающий крик.

– Что это, комедия?

– Нет, Алоис, это бьют человека, – печально ответил Бенеш.

– Не может быть. Меня, верно, хотят проверить, нервы мои.

В ту ночь учитель и ученик почти не уснули. Алоису еще не верилось, что у него началась совершенно другая жизнь.

Назавтра Алоиса увели в «четырехсотку» – так называли здесь камеру пыток. А через два часа его втолкнули в чуть приоткрытую дверь. Синее опухшее лицо, рубашка в крови и те же веселые, озорные глаза. Алоис не мог сидеть, он прилег на живот, к спине не прикоснуться – она исполосована синими с кровоподтеками полосами.

– Они хотят от меня слишком много. Не дождутся! Фамилию сказал – и хватит, сказал, чтобы родные нашли, Здена...

Бенеш наклоняется, закрывает спину мокрыми лохмотьями, оставшимися от рубашки.

– Ох, как я опишу все это! Как опишу!

Часы тянутся медленно, бесконечно. И вдруг, когда сумрак почти скрыл лица, на окне, за решеткой, запел дрозд.

Алоис привстал вслушиваясь.

– Хорошо, тоже поэт. Наш дрозд.

– Только свободный, – сказал Бенеш, – о нас поет.

Парень тяжело встает, переступает ногами к окну и шепчет:

– Дрозд, дрозд, – а потом, обернувшись, говорит:

Немец тебе ничуть не страшен,
Крылатый певец свободы нашей.

Алоис присел у двери.

– Певец свободы нашей... – и он почти час царапал ногтем по крашеному дереву двери первые стихи – о вольной птице. Эти слова так и сохранились на двери 176 камеры.

Дня через два в «четырехсотке» ему передали письмо.

– Жена пишет, пожалей хоть ее. Скажешь – пойдешь на волю.

– А мне нечего говорить. У меня вот какие руки – работу ищу я. Больше мне ничего не надо.

– Молчать!

Письмо действительно было от Здены.

«Дорогой и любимый Лойзичка!

Я жду тебя, случилось какое-то недоразумение, ты же кристально чист, и тебе нечего бояться. Все мы ждем тебя.

Твоя Зденка.

Бенеш помнит, что Алоис и в тот раз пришел не краше, чем в другие дни, но уже на ходу шептал стихи о любимой. Сильные, красивые стихи. Жаль, что их в тот вечер не на чем было записать.

Прошла неделя. Эсэсовцы с каким-то остервенением избивали Алоиса, хотя уже ничего не спрашивали. И вдруг один день его не били. Привели в «четырехсотку», усадили на табуретку.

– Сиди, запоминай...

И он сидел. А в трех шагах от него «допрашивали» другого. Его хлестали резиновыми дубинками, жгли раскаленными спицами. Несчастный, лежа на животе, молчал, изредка, при ударе, испуская глухой стон. Кровь изо рта текла в стоявший на полу стакан.

– Пить! – уже несколько раз произносил истязуемый, и звук его голоса тоже походил на стон.

Эсэсовец хватал стакан, запрокидывал голову допрашиваемого и вливал в рот ему кровь. Алоис сидел, до боли сжав зубы. Обезвреженное, залитое кровью лицо. Он не узнал тогда этого человека, здоровяка и жизнелюба Милу Мюллера, своего погодка и товарища. Алоис сидел и смотрел, стиснув зубы, сжимая в кулак большой палец правой руки: «Крепись, брат! Они хотят сломать нас, крепись, брат!» Здесь так же молча поддерживал Драгоша Барту незабвенный Юлиус Фучик.

И когда бездыханное тело упало на пол, Алоиса вывел из оцепенения окрик солдата:

– Представление кончилось! Забирай!

Алоис недоуменно поднял глаза на фашиста.

– Ждешь повторения! Ой, лучше не жди! Забирай и вон с ним!

Палачи схватили убитого и взвалили его на плечи Алоису.

– Неси! То же и тебя ждет! Будешь молчать – такой же мешок утащат!

Осторожно нес Алоис тяжелую ношу. С четвертого этажа ему самому уже нелегко спускаться. Но он не чувствовал тяжести – он скорбно провожал в последний путь своего товарища.

Они хотели таким зрелищем убить волю человека, но помогли только написать новые стихи, которые удалось передать из тюрьмы.

На допросе

– Напрасно меня до крови бьете!
– Бьем, чтоб перестал ты жить.
– Нет, никогда не умру я –
Смерти не знают большевики!
– Пить, пить...
– Воды хочешь?
Крови своей напейся!
Израненный на землю упал
В лужу горячей крови,

– Водой его полей – заговорит,
Не смеет раньше времени умирать.
– Нет, палачи, такой радости
Не доставлю вам – я большевик.

Убили его.
Товарищем был он,
Крепкий, как скала.
Умер большевиком
И потому до сих пор живет
И жить будет вечно.
Не напрасно ушел ты,
Место твое заняли другие,
У которых тоже руки – молот,
Воля – гранит и сердца большевиков.

Позднее Алоис узнал, кого ему пришлось выносить из «четырехсотки». И был до глубины души рад, что Мила Мюллер все-таки остался жив.

В конце второй недели тот же охранник Шиндлер, которого все здесь страшились и который первый раз втолкнул сюда Алоиса, пришел за ним.

– Отдых, милый, закончился. Поедем на работу.

– Что ж, и на этом спасибо. До свидания в Праге, дорогой Бенеш, – Алоис крепко обнял товарища, потом, легко оттолкнув его, повернулся и молча вышел.

Путь его лежал в Терезин, куда увозили тех, кого не хотели выпускать на свободу.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:41 MSK
Google