Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «В памяти остается всё»

Издание второе, дополненное и переработанное. Алма-Ата: «Жазушы», 1964




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Светлой памяти верного сына братской Чехословакии коммуниста, поэта Алоиса Микулы.

(14) Всюду жизнь, всюду борьба


Каждое утро двигались пятирядные колонны к горе. Шли с опущенными головами. Некоторые не то от слабости, не то от тяжелого забытья отставали, и тогда задние наступали им на ноги. Многие становились нервными, раздражительными.

– Не наступай на пятки. До крови сорвал...

– А мне что... Остановиться, что ли? Поднимай ноги живей.

– Эх ты, бессердечный, а еще князь...

Алоис шел рядом. Он смотрел на ссорившихся улыбаясь.

– Почему зовут его князем? – спросил я.

– Он действительно князь, – ответил Алоис, – имеет княжеский титул.

– А как здесь оказался?

– Сказал что-то немецким солдатам. Барские привычки подвели. Немцы, вопреки ожиданиям таких, как этот князь, не особенно с ними церемонились. Вот и попал сюда.

– А как он ведет себя? – не унимался я со своими вопросами.

– Здесь он говорит даже о симпатиях к Советскому Союзу. У таких же вместо носа – флюгер. Куда ветер, туда и поворачивает. А в сущности для них все равно – коммунизм, фашисты, буржуа... Лишь бы на ногу не наступали...

Деревянные подошвы ботинок стучали по каменной мостовой: топ-туп, топ-туп...

– Шнель!.. Быстро, быстро, шевелитесь! – раздавалось то слева, то справа.

Люди в шинелях разных европейских армий тяжело переставляли ноги.

– А как ты относишься к таким, как этот князь? – спросил Иван Медведев Алоиса.

– С отвращением.

– Но они же сейчас – тоже враги немцев, – возразил Иван.

– Это ничего не значит, Иван. Они враги нашего народа, но чем-то не угодили немцам и потому оказались за колючей проволокой.

– Значит, получается: вор у вора дубинку украл.

-– Да-да, именно так.

Разговаривать долго было нельзя. Поэтому, обменявшись тихо двумя-тремя фразами, умолкали.

Обрывки разговоров укорачивали нудную дорогу.

– Хальт! – раздалась команда.

Колонна подошла к зловещей горе. Сколько жизней оборвалось в липкой глине у ее подножия!

Гора безмолвно встречала нас и казалась каким-то спящим чудовищем, в бок которого сейчас качнут тыкать лопатами обессилевшие руки. Недалеко от горы на середине поляны, посыпанной глиной и перерезанной следами тачек, лежали кирки, мотыги, ломы, лопаты. И они казались тоже живыми и страшными. Будто сама смерть из земли протянула костлявые руки-черенки, чтобы взять к себе обреченных людей. «Идите сюда, поближе, сразу полегчает. Ничего же впереди у вас нет», – тянули к нам свои почерневшие руки лопаты, тачки, кирки...

– Лёс, анфанген арбайтен!* – закричали гестаповцы на разные голоса, когда остановились у горы.
*Скорее начинайте работать!

– Посмотри, Иван, – обратился Алоис к Медведеву, – посмотри сейчас на князя и еще вон на тех двух, которые быстрее других бегут к инструментам.

– Вижу, вижу.

–- Вот, смотри внимательно.

Князь и двое тех, на кого указал Алоис, подбежали к инструментам и каждый, взяв по штыковой лопате, медленно пошли к горе.

– Видишь? – Пока ничего не вижу.

– Ну подожди, увидишь, – Алоис быстро подошел к князю и двум чехам с лопатами, крикнул: – Господа, вернитесь, сегодня возьмите тачки! Покатайте, попробуйте – они сами бегают, они на колесах.

Господа остановились, повернулись в сторону Алоиса.

– Ишь, выгадывают, – громко произнес пожилой, с рыжими усами чех, – небось, никогда не возьмут тачку илт лом, а что полегче...

– Вы сегодня будете возить тачки, пусть другие поработают лопатами, – твердо сказал Алоис.

– Милый Лойза, – взмолился один из господ, – мы все немощные, слабые, уж ты разреши нам с лопатами.

– Есть более немощные, чем вы. Бросьте лопаты, берите тачки!

Они нехотя двинулись к тачкам. Алоис повернулся и сказал:

– Все русские берите лопаты.

– Ничего, пусть другие камрады, а нам все равно...

– Нет-нет, – возразило несколько чехов, – берите лопаты. Вы в худшем положении, чем мы.

Взяв лопаты, мы направились к подножью горы. Алоис с тачкой двинулся за нами.

– Ты бы тоже лопату взял, – сказал Михаил Алоису.

– Ничего, я еще пока держусь...

Медленно шевеля инструментами, ковырялись люди в земле. Через поляну по набросанным доскам возили тачки. Казалось, что не люди везут тачки, а те тянут за собой людей: спотыкаясь и качаясь из стороны в сторону, они с трудом достигали края обрыва и вываливали в ров глину. Так называемый «командфюрер» бегал по площадке и дубинкой, пинками подгонял работающих.

– Э, у тебя снова половина тачки, – набрасывался он на обессилевшего человека.

И, не ожидая ответа, словно коршун, кидался на жертву, избивал и заставлял вернуться, досыпать земли. Ни на минуту не умолкала его брань:

– Проклятые собаки, навозные мешки, кретины, лодыри!

Один из заключенных, выбившись из сил, отсыпал часть земли на полпути. Заметив это, гестаповец с красным от гнева лицом подбежал к нему.

– Стой, проклятый лодырь, стой! – кричал он задыхаясь.

Навстречу заключенному шел с порожней тачкой Алоис. Увидев, что гестаповец со свирепым лицом бежит за несчастным, он бросил свою тачку, подошел к нему и спросил:

– Скажите, пожалуйста, не пора ли сыпать землю левее? Здесь мы уже далеко прошли вперед.

Гестаповец остановился, переспросил:

– Что? Что?

Алоис повторил вопрос. Командфюрер посмотрел по краю обрыва.

– Ну да, пожалуй, надо сыпать левее. Давай!

Тем временем заключенный, за которым он гнался, пробежал с пустой тачкой к горе и затерялся между другими.

Около десяти часов утра на работу пришли цивильные. Увидев их, Алоис оживился. Среди них были поляки, чехи, немцы. Они сторонились нас: им под страхом заключения в концлагерь запрещалось разговаривать с узниками.

Когда Алоис повез тачку с глиной, гестаповец обратился к одному из заключенных:

– Он чех?

– Да, чех.

– А кто по специальности?

– Не знаю. Кажется, мельник.

– За что его посадили?

– Не знаю.

– А тебя?

– Тоже не знаю.

Удар по лицу.

– Не знаешь, проклятый бандит, за что тебя посадили?! – кричал гестаповец. – Я тебе помогу вспомнить, идиот, за что тебя посадили. Помо-о-гу!

Разъяренный гестаповец бил несчастного, пока тот не упал. Потом он побежал между заключенными, ударяя палкой направо и налево и крича:

– Лёс, лёс, арбайтен, ферфлюхтен, арбайтен!

Алоис, возвратившийся с пустой тачкой, сказал:

– Не бойтесь, пусть беснуется. Но запоминайте: нам придется с ними рассчитываться. Каждому в лицо смотрите.

Обеденного перерыва ждали все с нетерпением. Чашка баланды немного согревала, клонило ко сну. Усевшись спиной к спине, узники дремали, пользуясь свободной минутой. Но отдохнуть удавалось лишь когда эсэсовцы ели позже заключенных. Это было редко. Как правило, они обедали одновременно с нами. Набив желудки, самодовольно ухмылялись, некоторые из них подходили к нам и обычно спрашивали, откуда мы, кем были до войны.

Сегодня к нам подошел молодой рыжеватый Ганс. Наклонив голову, прищурившись и подбоченясь, он надменно оглядывал узников.

– Что-то неспроста глаза лупит, – шепнул Иван Медведев, и действительно, лицо Ганса вдруг преобразилось: он нахмурил брови и, уставившись на одного нашего товарища, удивленно и угрожающе спросил:

– Что случилось?!

Перед заключенным, к которому обращался Ганс, стояла нетронутая миска баланды.

– Я болен, – ответил узник, показывая на живот.

– Ты... болен? – вытягивая шею, переспросил эсэсовец н громко рассмеялся. – Ах, люди, он болен! Может быть, тебя на диету посадить?

Узник молчал. В бледном лице – ни кровинки. Полными страха глазами смотрел он на эсэсовца.

– Господа! – крикнул Ганс другим эсэсовцам. – Идите полюбуйтесь на оригинала: отказывается жрать. Видите, болеет, скорая помощь потребовалась.

Лениво переваливаясь с ноги на ногу, подошли эсэсовцы. У одного на поводке овчарка. Ганс, взяв у него поводок, пустил собаку к миске.

– Я понимаю, мой дорогой друг, – обратился Ганс к больному, – тебе скучно одному, сейчас вы будете вдвоем. Бери ложку!

Я боле... – узник не успел закончить слова, – Ганс пнул его кованым сапогом.

Истошно закричав, узник упал. Ложка выпала из рук.

– Бери ложку и жри, проклятый кретин! – заорал Ганс.

И когда несчастный потянулся за ложкой, овчарка схватила его за руку. Снова истерический крик. И дикий рев эсэсовцев; сытые и довольные, они хохотали до колик в животах, до икоты. Хохотали иступленно, дрыгая ногами и руками, подталкивая друг друга. Как же им удержаться, когда их соучастник был таким находчивым и остроумным.

– Вставай, дикая свинья! – Ганс пинал узника. – Сейчас вы помиритесь, бери ложку и начинай жрать!

Трясущейся рукой узник схватил ложку. Овчарка чуть отступила и грозно зарычала. Это вызвало новый приступ хохота эсэсовцев. Узник судорожно отстранился, но пинок сзади заставил его снова протянуть руку. Взяв покороче поводок, Ганс повторил:

– Бери, бери, не бойся! Это добрая собачка.

Узнику наконец удалось зачерпнуть одну ложку.

– Ну вот, а ты боялся, – под дружный хохот эсэсовцев сказал Ганс, – глотай быстро и снова набирай. Привыкай, это же друг человека...

Овчарка лакала баланду. Когда узник протягивал ложку, Ганс придерживал ее. После каждой проглоченной ложки баланды узник задерживал руку, думая, что на этом мучения кончаются, но эсэсовцы пинками и палками снова поднимали его.

– Как на вкус? – оскалив зубы, спросил Ганс.

– Вполне... вкусно, – простонал узник.

– Теперь работать будет легче, – с ухмылкой вставил командфюрер, когда узник еле отдышался после рвоты.

– Хоть бы на одной морде появилась капля совести, – Медведев пожал плечами, – удивительные звери!

– А кто ты по национальности? – вдруг спросил Ганс, хотя видел это по опознавательному знаку.

– Еврей.

– Ах, вот оно что? – глаза Ганса расширились. – Да ты, оказывается, еще и и-у-д-а?!

– А что у тебя за специальность была? – спросил командфюрер. – Артист...

Эсэсовцы снова оживились.

– Ты умеешь петь? – Ганс подступил ближе к узнику. – Может быть, ты споешь?

– Не могу, болен я.

– Все-таки попробуй, – Ганс просвистел какую-то мелодию.

Узник молчал.

– Что, нажрался, а петь не хочешь? – наступал Ганс. – Пой, не то хуже будет!

Угрожающе рычали и другие немцы.

Медведев отвернулся и, сочно выругавшись, со злостью плюнул. Михаил Ребриев тяжело вздохнул.

Узник отказывался, говорил, что у него больное горло. Но это еще больше раззадоривало палачей.

– Открой рот! – крикнул юркий, небольшого роста эсэсовец. – Сейчас мы тебе горлышко прочистим.

Больной, съежившись, превратился в жалкий серый комок. Чуть выделялось только побелевшее лицо. Он медленно отползал от фашиста.

– Открой рот! – снова заорал юркий.

И пинки сделали свое дело. Эсэсовец быстро сунул ему что-то в рот. Узник судорожно замахал руками, захрипел, стараясь выплюнуть. Наконец ему это удалось, и мы увидели на земле, возле его ног, небольшую ящерицу. Эсэсовцы уже не смеялись, глаза их садистски впились в еврея, а Ганс, злобно щурясь, продолжал:

– Будешь ты наконец петь, паршивый еврей, или я прикончу тебя одним разом! – в руках Ганса блеснула вороненая сталь пистолета.

Смерть! Как это просто и как страшно. Глаза окровавленного, доведенного до исступления певца вдруг застыли на стволе пистолета. Он запел. По его щекам, перемешиваясь с кровью, потекли слезы. Голос срывался, и пение походило на рыдание.

– Так-то оно лучше, – сказал Ганс, пряча пистолет.

После пения наступила маленькая пауза. Заключенные облегченно вздохнули. Чем-то занялась и охрана. Опершись на лопату, еврей еле стоял у подножия горы. Над нашими головами висели корни деревьев. И вдруг снова садистски заблестели глаза Ганса. Он заставил заключенных принести лестницу и приказал еврею подняться наверх, обрубать корни. Тот попытался это сделать, но руки его были слабы. Тогда Ганс и еще один эсэсовец, взобравшись по той же лестнице, привязали левую руку жертвы к толстому корню, а в правую сунули топор. С диким хохотом они убрали лестницу.

– Теперь твоя жизнь в твоих руках, мой друг, – сказал Ганс. Еврей висел без движения. Ганс не унимался. Он качнул его за ногу.

– Ты долго собираешься там отдыхать, проклятый лодырь? Топор упал на камни. Замученный не подавал признаков жизни. Маленький эсэсовец, сорвав автомат, нацелился в несчастного, но командфюрер, похожий на помешанного, пришедшего на миг в сознание, схватил его за руку, глухо произнес:

– Ер ист шон тод*.
*Он уже мертв.

Затем, круто повернувшись к заключенным, которые стояли с обнаженными головами, выхватил из кобуры пистолет и, размахивая им над головой, неистово заорал:

– Работать, свиньи!








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:19:43 MSK
Google