Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Суд идет!»

В 1964-м в издательстве «Жазушы» вышла повесть «В памяти остается всё», написанная Ильей Назаровым в соавторстве с журналистом Вениамином Лариным. В 1976-м в №№ 5 и 6 журнала «Простор» напечатали ее продолжение – «Суд идет!». Она также написана от лица моего отца на основе впечатлений от его поездок в Германию на следствие и суд над нацистским преступником Антоном Ганцом – бывшим комендантом концлагеря Эбензее.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    

«Суд идет!» (1)


В то время я работал в Уральске, заведовал кафедрой в педагогическом институте. И вот однажды после научной конференции, на которой доклады моих студентов получили высокую оценку, вошел я в кабинет педагогики возбужденным и радостным. Думал отдохнуть, поделиться с товарищами своими мыслями, но намерения мои перебил телефонный звонок. Я поднял трубку и услышал взволнованный голос дочки-семиклассницы:

– Папа, тебя вызывают в прокуратуру.

– Что ты, с какой стати?

– Не знаю. Мы с мамой перепугались. Заходил дяденька, оставил записку. Говорит, узнаешь, когда придешь к ним...

Коллега, невольно подслушавший наш разговор, озабоченно спросил:

– В прокуратуру? За какие провинности?!

– Представь, ума не приложу...

– Какая-нибудь ерунда, – махнул он успокаивающе рукой.

Ему, конечно, легче – отвернулся и забыл, а я не мог успокоиться: зачем?

В облпрокуратуре меня встретил мужчина средних лет. Любезно предложил сесть и пошутил:

– Ну как, подумали-погадали о грехах своих?

– Вообще-то да, – ответил я, натянуто улыбаясь и еще ничего не понимая, – но грехов за собой не держу.

– Дело к вам, Илья Федорович, особое, – следователь насупил брови, видимо, подчеркивая этим важность предстоящего разговора. – Вам известен некий Ганц Антон?

– Антон Ганц?! – от неожиданности я повторил это имя с тревогой и недоумением. Голосом и видом своим невольно показал, что названный человек мне, конечно же, знаком.

– Этого Ганца поймали...

Следователь подал мне лист гербовой бумаги, в которой значилось (на немецком и на русском языках):

«Многоуважаемый г-н Назаров! Вы вызываетесь как свидетель на предварительное следствие по обвинению Ганца Антона в убийстве и в покушении на убийство. Мы просим Вас явиться в областной суд Меммингена, Халлхоф, 1, комната № 39, второй этаж.

Так как нам неизвестно время Вашего прибытия, мы не назначаем дня допроса, который состоится немедленно после Вашего прибытия. Обращаю Ваше внимание на срочность данного дела. Прошу заблаговременно сообщить о дне приезда.

С глубоким уважением следователь Мерк.

– Ничего не понимаю, – вырвалось у меня, – все мы были уверены, что он погиб.

– А он, как видите, живехонек. И скорее всего – не прятался...

Вспоминая события двадцатипятилетней давности, я никак не мог объяснить себе, почему сведения о смерти Ганца оказались ложными. Ведь расправу над ним расписывали даже в деталях. Я довольно сбивчиво рассказал об этом, но моя взволнованность ничуть не тронула следователя.

– Как бы там ни было, Ганц жив и целехонек. В судебной практике встречается всякое: мертвые ходят по земле, а живые числятся на кладбище. На месте узнаете обо всем.

По тону, каким он говорил, видно было, что моя поездка представляется ему само собой разумеющейся. Не скрою – естественное чувство любопытства подталкивало тут же сказать, что и я готов к ней. Однако здравый смысл сдерживал. Честно признаться, я мучительно начал искать уважительные причины, чтобы категорически отказаться. Ведь тот, в смерти которого уверены были многие тысячи узников Маутхаузена, очевидно, до сего дня жил не изолированно от друзей, и, надо полагать, теперь, когда его арестовали, они не бездействуют. Мне представилась вся сложность, да, наверное, и опасность подобного вояжа в ФРГ.

Пережитое с годами вспоминалось все реже и реже, но его последствия все чаще давали о себе знать – то сердечным приступом, то кошмарным сном. И я не надеялся на здоровье, опасался подвергать его новому испытанию. Мои предположения о характере поездки обуславливались еще и тем, что живых немцев за рубежом я представлял в основном чуть ли не в образе эсэсовца Ганца. Парадоксально, но настораживали и бесстрастные слова приглашения: «Просим явиться в областной суд Меммингена, Халлхоф, комната № 39, второй этаж»… Будто это совсем рядом –проехать две-три остановки на трамвае и подняться на второй этаж.

Да стоит ли соглашаться на такой шаг, ведь о преступлениях Ганца известно, они совершались на глазах тысяч людей из разных стран? Кроме того, материалы о нем проходили и по Нюрнбергскому процессу. И я спросил:

– Ехать обязательно?

– Насильно вас никто, конечно, не заставит, – ответил следователь, мне показалось – нарочито равнодушно, – но желательно, чтобы вы побывали там.

– А письменных показаний недостаточно?

– Это само собой. Но суд есть суд, его интересуют присутствие свидетелей. На одних бумажках не вынесешь приговора.

Тогда я откровенно изложил свои опасения. Следователь, не разделяя их, стал уверять в благополучном исходе поездки.

– Конечно, я понимаю, – сказал он, – вам не легко возвращаться к тем страшным событиям, но согласитесь, дело-то серьезное, и тут кто же, как не вы, даст подлинные свидетельства.

Договорились встретиться на другой день. Следователь попросил принести письменные показания о преступлениях Ганца и, посоветовавшись с семьей, сообщить окончательное решение.

Вечером все мои домашние высказались категорически против поездки, вспомнили даже кинофильм «Свидетель обвинения». Но наутро, как ни странно (действительно, утро вечера мудренее), все мы сошлись на одном: долг превыше всего, и надо ехать.

Спустя недели полторы я и другой свидетель – Архип Николаевич Партасюк, проживающий ныне в Эстонии, на австрийском лайнере «Каравелла» прилетели из Москвы в Веку, а оттуда на немецком самолете – и Мюнхен.

Самолет подрулил прямо к аэровокзалу. Пассажиры быстро разошлись. В большом зале мы остались вдвоем. В Москве предупредили, что нас тут встретят переводчик и работник прокуратуры. Прошло десять минут, а вокруг по-прежнему никого.

– На немцев вроде непохоже, – недовольно забурчал мой друг.

– Может, на улицу выйдем?

– Нет, как условились, будем стоять здесь, – возразил Партасюк. И резонно: вскоре с левой стороны вокзала к нам подошли двое. Старший – ему лет семьдесят – на ходу спросил:

– Вы, господа, из России?

– Да, мы из Советского Союза.

Представив своего компаньона, работника прокуратуры, и назвав его доктором, он сказал о себе: звать его Максом и он будет нашим переводчиком.

– Просим извинить за опоздание. Господин доктор изъявил желание довезти нас до железнодорожного вокзала, но в дороге случилась маленькая поломка.

– Все хорошо, – успокоил я, – мы ждали всего четверть часа.

Макс перевел мои слова, доктор улыбнулся:

– Пятнадцать минут – это много, особенно в такой ситуации.

Общий вид Меммингена
Общий вид МеммингенаНа вокзале доктор распрощался. Мы остались втроем ждать поезда, который доставит нас за сто километров в Мемминген.

– А почему именно этот город выбран судом? – поинтересовался я.

– По месту жительства вашего Антона Ганца, – ответил Макс, откровенно, как мне показалось, «нажимая» на «вашего». – Он живет в пятнадцати километрах от города.

...Первым давал показания Партасюк. В обед мы встретились, и я спросил, как идет допрос. переводчик ответил очень тактично:

– Я полагаю, что господин Партасюк поначалу немного затянул время. Следователя интересуют только личные преступления Антона Ганца, а не характеристика системы концлагерей вообще.

Архип Николаевич возразил:

– Считаю, что одно без другого выйдет куцым. Надо показать, что там творилось под руководством таких, как Ганц.

– Это верно, – согласился переводчик, – но такие Ганцы говорят, что они выполняли приказы свыше и не могли иначе. А следователю надо знать, что делал самолично он а никто другой.

Я понимал Архипа Николаевича: кому из бывших узников не захочется в подобной ситуации рассказать о тех ужасах, которые довелось пережить в фашистских лагерях смерти?!

– Потом все пошло хорошо, – добавил Макс, – думаю, что следователь удовлетворен показаниями.

– Все закончили?

– Нет, часа два допрос еще продлится.

На другой день следователь говорил со мною.

– С самого начала, – сказал он, – я задам вам вопрос, который покажется странным, но обойти его нельзя: не состоите ли вы в родстве с Ганцем Антоном?

– Нет, не состою, – ответил я, улыбнувшись.

– Это ясно, конечно, – объяснил следователь, – но формальная сторона требует придерживаться установленных правил и принципов.

Дальше он задавал один-два наводящих или уточняющих вопроса, затем коротко резюмировал смысл сказанного на немецком языке, и спрашивал, согласен ли я, чтобы в таком виде произвести запись. Я ни разу не возразил: в протоколе совершенно точно отражалось то, что я хотел передать суду. Макс переводил. После обеда мы поработали еще час. Когда закончили последнюю запись, следователь сказал:

– Теперь вы должны дать клятву в правильности своих показаний.

– Как это?

Здание земельного суда в Меммингене
Здание земельного суда в Меммингене
– У нас принято два способа: один для верующих, другой – для свидетелей из восточноевропейских стран. Первые кладут руку на библию и говорит, сообщили только правду. Вторые обходятся без библии. Свидетель встает, делает так, – он согнул руку в локте, повернув ее ладонью вперед, – и произносит: «Я клянусь, что говорил правду и только правду, ничего не прибавил и не убавил». Вы, конечно, выберете второй способ?
– Да, – ответил я и повторил то, что он сказал. Любопытно, что с полусогнутой рукой при этом стояли все: и следователь, и переводчик, и парень, который печатал протокол допроса на машинке.

– Вот и всё, благодарю вас, – сказал следователь, и со стороны было заметно, что он сбросил с плеч тяжелый груз. – А теперь, до отхода поезда время еще есть, и я хочу предложить небольшую прогулку. В десяти километрах отсюда находится древний монастырь. Желаете взглянуть?

Мы согласились на поездку. По дороге встречались удаленные друг от друга дома бауэров. Они стояли обособленно и друг от друга, и от дороги.

– Нечасто, видимо, эти хозяева встречаются друг с другом? – спросил я.

Следователь согласился и добавил:

– Это накладывает свои особенности даже на психику: они замкнуты, малоразговорчивы.

– Где-то здесь живет и Ганц, – сказал переводчик, – он такой же бауэр. Мы бы могли сейчас заехать к нему на чашку кофе.

– Разве он не в тюрьме?

Макс недоуменно пожал плечами, а следователь пояснил:

– Он представил справку, что болен. И всё время находится под домашним арестом. Ему же семьдесят один год.

– А семья у него какая? – спросил Архип Николаевич.

– Он и жена. – Мне показалось, что следователь уже понимает по-русски, потому что сказал он это, не ожидая перевода. – Больше родственников у него нет.

– Его допрашивали?

– Много раз.

– И что же?

– Он говорит, что в лагере видел лишь одного мертвого, – переводчик улыбнулся. – Но ему неизвестно, отчего тот несчастный человек умер.

После небольшой паузы Архип Николаевич рассмеялся:

– Значит, так и не узнал причину смерти узника в его лагере. Вот дает Ганц!

– Интересно, это откровенный цинизм или попытка прикинуться дурачком, выжившим из ума старичком? – не столько спросил, сколько сам себе сказал я вслух. – Переводчик снова пожал плечами, не произнеся ни слова. Мы подъехали к монастырю.

– Разве он действующий?

– Да, это мужской монастырь, тут тысячи монахов.

Поначалу осмотрели здание снаружи, потом вошли внутрь. Все блестело золотом. Несколько человек в черных сутанах, неслышно передвигаясь, смахивали тряпочками пыль с подножий мраморных колонн. Проходя мимо распятия, расположенного перед алтарем, каждый непременно преклонял колени, сложив руки у подбородка. На нас никто не обращал внимания. Ни один из монахов не оглянулся, не поглядел в нашу сторону.

– Самое интересное тут – распятие, – пояснил следователь, – оно сохранилось со времен первых христиан.

Распятие было сделано не очень изящно, от времени оно покрылось зеленой коркой, но веяло от него действительно древностью.

– А это наш знаменитый орган. На нем много раз играл Моцарт, когда проезжал из Австрии в Штутгарт.

Осмотрев зал, мы вышли через боковую дверь. Пахнуло свежим воздухом, и на душе стало как-то легче и радостнее.

– Если суд найдет нужным пригласить вас на процесс, вы приедете?– спросил следователь.

– Да, – ответил я, – если обстоятельства не помешают, я имею в виду болезнь...

Прощаясь, он пожелал нам благополучного возвращения домой.

Уже в самолете, на обратном пути, я подумал, что слишком преувеличивал опасения, связанные с поездкой в ФРГ. Однако они в какой-то степени подтвердились через два с половиной года, когда мне снова пришлось побывать в Меммингене, теперь уже не на следствии, а на судебном процессе.

Приехал я в этот раз на от Советского Союза один: суд приглашал не всех свидетелей. В самолете, летевшем из Вены в Мюнхен, я оказался рядом с женщиной. Когда я усаживался на свое место, она спросила, не мешает ли мне ее сумка, стоявшая в ногах. По моему ответу поняла, что я не немец.

– Вы, наверное, чех?

– Нет, я русский, из Советского Союза.

– Из Советского Союза? – удивилась она. – У вас в Мюнхене родственники?

– У меня здесь старый знакомый. – Мне не хотелось говорить правду, тем более, что вокруг были пассажиры, которым давно за пятьдесят, и кто знает, кем были и чем занимались они во время войны.

– Вы не бывали в Мюнхене?

– Два с половиной года назад приезжал сюда.

– Тогда еще не было метро?

– Да, его в то время строили.

– О, это прекрасное сооружение, правда ! – она обратилась к сидящему справа мужчине.

– Да, да, – ответил тот, улыбаясь. Это был ее муж.

– Вы из Москвы? – любопытствовала соседка.

– Из Алма-Аты я. (В то время я уже работал в Алма-Ате).

– Алма-Ата? А где это? – неподдельно удивилась она.

Я, как смог, объяснил. И женщина воскликнула:

– Ах, мой бог, это так далеко! – потом внимательно посмотрела на меня. – У вас была утомительная дорога?

– Совсем нет, – ответил я, – четыре часа самолетом до Москвы, три до Вены, и вот уже скоро Мюнхен.

– Да, да, конечно, – вступил в разговор муж соседки, – сейчас всё близко, такие скорости.

– Алма-Ата – это красивый город? – Соседка не скрывала любопытства. И я, используя свой более чем скромный тогда запас немецких слов, попытался описать свой город. Рассказал о широких и зеленых улицах, больших площадях и парках, о современных зданиях. Не забыл изумительных наших гор и ущелий.

– Прекрасно, прекрасно, – все время повторяла соседка, – в мире так много интересных мест, как жаль, что всего увидеть не суждено.

Ей около тридцати, муж выглядел постарше лет на семь-восемь.

– При современных средствах передвижения – никакие расстояния не страшны, – сказал я.

– Да, да, вы правы, – отозвался муж, – однако нужны еще и деньги. Транспорт так дорог.

Разговор продолжался до самой посадки. Меня расспрашивали о работе, о заработной плате, о семье.

– Вы надолго в Мюнхен? – спросила женщина, когда самолет уже выруливал к аэровокзалу.

– Примерно на десять дней.

– Почему так мало? У нас много интересного.

– Дома дела, разгуливать особенно некогда.

– Конечно, конечно, – согласилась соседка, а потом бесцеремонно уставилась на меня. – Вы взволнованы перед встречей с другом? Он вас встретит?

– Думаю, что не опоздает, – ответил я, будучи уверенным, что встречать придет тот же переводчик.

Но в аэровокзале меня никто не ждал. Я тревожно смотрел по сторонам, мои соседи стояли рядом.

– Если ваш друг почему-либо не придет, – сказала женщина участливо, – мы поможем вам доехать до ого квартиры. Мюнхен – большой город, а уже ночь.

В это время ко мне подошла девушка в длинном, до пят, пальто.

– Вы господин Назаров?

– Я.

– Мне поручено вас встретить и отвезти в гостиницу, а с Максом вы встретитесь в Меммингене. Он будет переводить на суде.

Мои соседи по самолету не понимали, о чем мы говорили. Мужчина многозначительно мигнул мне, будто хотел сказать:

– Так, так, теперь ясно, какой у вас тут знакомый.

С улыбкой поглядывала на меня и его жена.

– Мой знакомый, оказывается, не смог сам прийти, – пояснил я, словно оправдываясь. – Он прислал эту девушку.

– Хорошо, хорошо, – сосед говорил уже серьезно, – если понадобится какая-либо помощь – вот вам наш телефон. – Он протянул вырванный из блокнота листок. Я поблагодарил их, и мы с девушкой, которая представилась Бертой, направились к выходу.

По дороге я спросил:

– Берта, а когда вы успели так хорошо выучить русский язык?

– О, я уже не молода. Мне двадцать семь. Родилась я в Польше, в Шленске. Хорошо знаю польский, и это помогло при изучении русского.

В гостинице она передала мне 150 марок, попросила расписаться в их получении, сказала, что я должен заплатить за ночлег и что завтра она будет сопроводить меня до Меммингена.

Наступило время ужина и я спустился вниз, в гостиничное кафе. В коридоре бросилось в глаза, что все номера заняты: у каждой двери стояли туфли. В кафе тоже не оказалось свободных мест. Я растерянно оглядывал помещение. От крайнего столика поднялся молодой человек с бородой и с падающими на плечи длинными волосами, подошел ко мне и, улыбаясь, посоветовал:

– Пройдите вон на противоположную сторону улицы, там есть свободные места.

Я последовал совету и остался доволен.

На следующий день в семь часов утра вышел из гостиницы. Моя новая знакомая уже ждала меня.

– Извините за опоздание...

– Вы не опоздали, мы же договорились в семь, и у нас еще в запасе три минуты...

Прошли пешком до вокзала. Сели в вагон. Берта заговорила о русской литературе, сказала, что очень любит Достоевского, Толстого, Тургенева, Чехова, Шолохова.

– Какие это прекрасные писатели! – восклицала она. – Когда я стала свободно читать их, передо мною открылся огромный мир. Они рассказали мне о России, о русском народе...

– А здесь, в ФРГ, знают нашу литературу? – спросил я.

Ну-у-у-у – протянула она в раздумье, – пожалуй, не очень, может, в основном литераторы, а молодежь сейчас увлечена другим... Но все-таки читают, особенно Достоевского...

За два часа мы успели поговорить о многих русских писателях, из наших современников она в сущности никого не знала. Уже перед Меммингеном Берта спросила:

– А в Советском Союзе знают немецкую литературу?

– Да, у нас, мне думается, трудно найти человека, который не читал бы Гете, Шиллера, Гейне, Бертольда Брехта, Анну Зегерс, – ответил я. Мылюбим музыку Баха, Бетховена, Моцарта, Шумана, Листа, Шуберта. Со школьных лет у нас каждый знает, что Германия – родина Маркса и Энгельса, что здесь жили и творили Томас Мюнцер, Мартин Лютер, Гегель, Кант. Как педагогу, мне хорошо известны научные труды Дистерверга и Гербарта.

– Я думаю, что вы лучше знаете немецкую культуру, чем мы вашу, – искренне огорчилась Берта.

Девушка проводила меня до суда, где мы встретились с уже знакомым переводчиком, и на прощание сказала:

– На этом мои функции окончены. Желаю всего хорошего. Успеха в вашей здешней работе.

Берта ушла. А я после долго еще думал о ней: почему, чем объяснить, что за три часа разговоров обо всем и ни о чем, она даже не заикнулась о предстоящем судебном процессе или о концлагере. Позднее для меня ее «секрет» раскрылся: в ФРГ вообще неохотно говорят об ужасах времен нацизма, и, по-видимому, это можно понять. Однако малейшая попытка предать забвению ужасы лагерей смерти, где особенно ярко выступало зверское обличие гитлеризма, меня всегда глубоко тревожит.


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    


Карта Меммингена
Загружается карта...





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:46:43 MSK
Google