Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Суд идет!»

В 1964-м в издательстве «Жазушы» вышла повесть «В памяти остается всё», написанная Ильей Назаровым в соавторстве с журналистом Вениамином Лариным. В 1976-м в №№ 5 и 6 журнала «Простор» напечатали ее продолжение – «Суд идет!». Она также написана от лица моего отца на основе впечатлений от его поездок в Германию на следствие и суд над нацистским преступником Антоном Ганцом – бывшим комендантом концлагеря Эбензее.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    

«Суд идет!» (3)


Но мне довелось увидеть в ФРГ и другое. Живя в мюнхенской гостинице, в течение нескольких дней я завтракал в одном и том же кафе и садился за столик, стоявший рядом с кассой. Кассир, пожилая седая женщина, узнав, что я русский, спросила, где и когда я научился говорить по-немецки. Я сказал то же, что не раз говорил другим, и вдруг... увидел у нее на глазах слезы.

– Что с вами?

– Долго вы были в концлагере? – вместо ответа спросила она.

– Почти два года.

– Ах, боже мой, – не смущаясь, всхлипнула женщина, – эти проклятые наци творили такие ужасы, что люди еще столетия будут с содроганием вспоминать о них.

Признаться, я даже растерялся от неожиданности. Но женщина, вытирая платком глаза, заговорила уже спокойно:

– Хорошо, что все позади. Хорошо.

Я не решился спросить ее о прошлом, мне покачалось, что это вызвало бы какие-то особенно тяжелые воспоминания. На следующий день я заглянул в кафе в последний раз.

Кассирша подошла к моему столику и протянула коробку конфет, на которой лежало три красных цветка.

– Пожалуйста, я вас очень прошу. Маленький подарок жене и детям от меня.

Взгляд ее был таким искренним и дружелюбным, что отказываться, даже ради приличия, было неудобно. Кто она – не знаю. Знаю лишь, что такие глубоко ненавидят все, что связано с гитлеризмом. Хоть и кратким было мое пребывание в ФРГ, но я понял, что не случайно в Мюнхене, на доме, в котором когда-то жил Владимир Ильич Ленин, висит мемориальная доска с его портретом (с Партасюком мы ходили к этому дому поклониться), а неподалеку от этого места воздвигнут монумент жертвам нацизма. А ведь это Мюнхен!..

– Вы видели Харьков в последнее время? – спросил присяжный.

– Я был там недавно. Прекрасный город.

– Тогда были одни руины, деревни вокруг тоже не лучше – ни одного живого места.

Вступил в разговор и переводчик:

– А теперь, наверное, и следов войны не отыщешь.

– Конечно, – согласился присяжный, – однако здесь и здесь, – он показал рукой на голову и на сердце, – следы глубокие...

Присяжный распрощался и, прихрамывая, направился к выходу.

– Видно, неплохой человек, – заметил переводчик, – он очень умно сказал.

– Наверное, много пережил в свое время, и ему не надо было специально придумывать этих слов.

У меня определилось два свободных дня, в Меммингене я оставаться не хотел, и мы поехали в Мюнхен. Переводчик проводил меня до гостиницы, предложил на следующий день походить со мной по городу, но я отказался, не хотел обременять старого человека, кроме того, в прошлый раз мы с его помощью уже осмотрели все самое интересное. Макс особенно не настаивал, но сказал, чтобы в случае необходимости я звонил по телефону. Распрощались до понедельника, когда мне предстояло давать показании непосредственно о личных преступлениях Ганца.

То ли из-за пережитого нервного напряжения в суде, то ли после двухчасовой дороги, а скорее от того и другого после ужина я почувствовал усталость и рано лег спать. А утром, проснувшись в половине восьмого, вышел на балкон, и первым ощущением был запах кофе, стоявший над всем Мюнхеном.

Город окутывал туман, похоже было, что днем пойдет дождь, но я решил все-таки побродить по улицам. И после завтрака отправился в Олимпийский городок. Переводчик накануне рассказал, как туда добираться, и я без посторонней помощи отыскал дорогу. Между прочим Макс сказал:

– Мы, конечно, радовались Олимпийским играм, но потом, как они открылись, о боже, не могли дождаться конца. Столько народу, все и везде забито, а тут еще события с евреями и арабами... Ужасно!

– В городке задержался недолго, так как пошел дождь. У какой-то женщины спросил, кто теперь живет в этих олимпийских домах.

– Обычные люди, но квартиры очень дорогие.

В ФРГ квартиры и гостиницы, действительно, очень дорогие. Я жил в самом дешевом номере, но и он стоил 30 марок в сутки. У нас хватило бы таких денег на неделю.

От нудного моросящего дождя решил спрятаться в метро. Любопытно, что здесь ни одного свободного угла: все занято киосками, магазинами, кафе, в которых битком набито людей. Порой возникало чувство, что находишься в каком-то подземном городе.

В центре я вышел из метро. Дождь не переставал. Чтобы переждать непогоду, да и просто убить время, решил зайти в кинотеатр. Фильм только начался. У двери, задернутой занавеской, встретила билетерша. Я нырнул за занавеску. Билетерша посветила электрическим фонариком и указала мое место. Непонятно, зачем она беспокоилась: зал был полупустой. На экране маячила физиономия бандитского вида. Раздавались выстрелы. Мелькали ножи. Трупы валялись в лужах крови... Минут через пятнадцать, так и не разобравшись, что это за фильм, я вышел из зала.

билетерша, пожилая женщина, удивилась:

– Почему не досмотрели?

– Не могу. Стреляют, режут...

– О, да, – она пренебрежительно указала рукой на занавеску, – что-то ужасное, почти во всех фильмах убийства и секс. Вы иностранец?

– Да, я из Советского Союза.

– Здесь работаете?

– Нет, в командировке.

– У вас, видно, не тек, она снова кивнула на дверь.

– У нас не так. Мы смотрим нормальные фильмы.

– Да, да, – быстро согласилась женщина, – а у нас показывают в основном такие.

Пообедав, я вернулся в гостиницу. А когда брал ключ у незнакомого дежурного, заметил перед ним на столе учебник... русского языка, блокнот и авторучку. Не сдержался, спросил:

– Изучаете?

Да, – ответил он, расплывшись в улыбке, – какой это язык, скажу вам, какой язык!

– Я русский!

– Русский? – он встал и с широко открытыми, удивленными глазами протянул мне руку. – Откуда?

Узнав, что я из Советского Союза, еще больше оживился.

– Тогда мошна кофорит немношко по-русску, – обрадовался он.

– Да, конечно.

Ему было лет тридцать, не более. Он все время отбрасывал левой рукой падающие на лоб русые волосы.

– Но фсе-таки очень трутная краматика. Фот слёво «ест» я не поняль. Мошна кофорит «у меня ест денги», а ешо «я хочу ест». Немецкая краматика тоше ест трутная.

– Да, я немного знаком с немецкой грамматикой, изучал когда-то в школе, в университете.

– Но ви имеете корошее происношение.

– У меня была еще другая школа, где приходилось иметь дело с немецким языком.

Он не понял, и я объяснил ему на немецком, что в годы войны был узником Маутхаузена.

– Кацет Маутхаузен?! Это кде-то ф Афстрия. Ой-ё-е-ей! Вы видели фсе эти ушасы?

– Пришлось.

– У вас есть фремя?

– Да, у меня есть свободное время.

Он вышел из-за своего стола и, показав на кресла у окна, предложил сесть со словами:

– Я кое-что читал о кацет, но никогда не видел живого узника. – Человек этот оказался в ФРГ первым, кто подробно расспрашивал о концлагере. Он сокрушенно качал головой, а то и, хлопая ладонями о колена, восклицал: «Какой ужас!» Я сказал о причине моего пребывания в Мюнхене.

– Момент, – он легко вскочил, прошел к своему столу и вернулся с газетой в руках.

– Это! – показал он пальцем.

Я прочел заголовок: «В Меммингене проходит процесс над бывшим комендантом концлагеря Антоном Ганцем. Обвинение: массовые убийства». Последние два слова выделены особенно крупным шрифтом.

– Да, это самое, – сказал я и, просматривая статью, нашел и свою фамилию. Репортер сообщал о моих показаниях и рассказывал обо мне: откуда я, где работаю, какова у меня семья.

Мой собеседник, извинившись, ушел к столу позвонить по телефону. «Может, зря я с ним откровенничаю, – подумал я, – ведь неизвестно, что он за человек».

Я заказал по чашке кофе, – сказал дежурный, усаживаясь в кресле напротив. Через две-три минуты парень в черном костюме и снежно-белой рубашке с бабочкой принес на подносе два маленьких чайника, две чашки, сахар, два бутерброда и две рюмочки, в которые было налито по двадцать пять граммов коньяка.

– На сдоровье! – сказал мой собеседник, поднимая рюмку. – За ваше сдоровье, ви так много перешили...

Мы поговорили часа полтора. Он несколько раз вставал, чтобы ответить по телефону или выдать кому-нибудь из постояльцев ключ, и приходил ко мне снова. Он, оказывается, студент-заочник и цель его – научиться читать русскую литературу в подлиннике. Расстались, когда на смену ему пришел пожилой дежурный.

Я поднялся в номер. Спать не хотелось, и вскоре я снова отправился гулять, досадуя, что опрометчиво отказался от услуг переводчика: вдвоем время бы пролетело быстрее.

Поблизости от гостиницы я натолкнулся на еще один кинотеатр. На афише значилось: «Репортаж старшеклассницы». Как педагога, такое название меня не могло не заинтересовать.

– Педагогический фильм? – спросил я у кассира.

– Да, да, – вскинула она многозначительно брови и засмеялась. – Да, фильм педагогический.

Уже при входе в зрительный зал я понял, почему так иронически отвечала кассирша: у молодых зрителей билетерша требовала паспорта.

– Паспорт? – удивился парень, проходивший впереди меня.

– Да, да, – ответила женщина, – разве вы не знаете, что на этот фильм моложе двадцати лет ми не допускаем?

Мое место оказалось рядом с входом. До начала сеанса оставалось минут семь. Среди зрителей было немало таких, кому не дашь и восемнадцати. Билетерша почти открыто брала с маловозрастных бумажные ассигнации. При этом она не переставала говорить:

– Прошу. Паспорт. Прошу.

Сеанс начался с рекламы, которая длилась не меньше получаса. Рекламировалось все, начиная с какой-то чудодейственной зубной пасты и кончая супер-автомобилями. Все это разыгрывалось актерами, одна необычная ситуация сменяла другую, но в каждом куске была обязательная порнографическая концовка.

Наконец, начался фильм. Он был действительно «педагогическим» Старшеклассница, лежа на поляне, обращалась к учителям и родителям примерно так: вы воспитываете и учите нас, семнадцатилетних, и думаете, что знаете нас. Нет, вы нас не знаете!

На экране урок математики. Девочка у доски не может решить задачу. Учитель строго отчитывает ее, в ответ она шевелит губами (звук выключен). А старшеклассница-репортер поясняет, что ученица ссылается сейчас на вчерашнюю головную боль, обращается к зрителям: «Посмотрите, как у нее болела голова». Берег озера. В лодке голая, в объятиях парня, – та самая ученица, что сейчас стояла у доски.

– Посмотрите на эту учительницу, – снова обращается к зрителям репортерша. Урок литературы. Учительница, захлебываясь в патетическом порыве, читает Гёте. А репортерша не унимается: «Учительница думает, что пленила класс своим чтением, но она заблуждается». И действительно – на экране ребята и девочки за партами, они внимательно уставились на учительницу. Но затем оператор опускает камеру, и все видят: мальчишки и девчонки из рук в руки передают порнографические открытки.

Авторы фильма стремятся доказать, что учителей и родителей обмануть очень просто. Они совершенно беспечны и даже бестолковы. Вот на экране муж и жена. Они уткнулись в телевизор. Их великовозрастная дочь в другой комнате, лежа в постли, читает. Вдруг приходит врач. Он в очках, с бородой, усами, в руках чемоданчик.

– По какому поводу? – удивляется мать, – У нас все здоровы.

– Я делаю обход, – говорит врач, проверяю здоровье учеников.

– Прошу. – Мать ведет врача в комнату дочери и оставляет их вдвоем. Пришедший снимает очки, срывает бороду и усы, Оказывается, это ее соклассник. Они в постели...

А мать и отец сидят у телевизора.

Герои и героини фильма появляются то в плавательном бассейне, то в лесу, то в бане, то па пляже. Любая ситуация заканчивается откровенной непристойностью.

Позднее и пытался оценить фильм. Не трудно было понять, какой целью руководствовались его авторы, к чему стремились, чего добивались. Расчет предельно прост: с одной стороны, покалывая похождении молодых людей, напугать родителей, педагогов и вообще старших по возрасту (смотрите, мол, до чего докатились), а с другой – теми же сценами привлечь, или, вернее, заманить зрителей в кинотеатры: деньги ведь не пахнут. Для меня труднее было представить другое: как актеры и актрисы снимались о фильме.

Мне почему-то припомнился случай двадцатилетней данности. Раз я оказался в нашем Алма-Атинском театре юного зрителя рядом с шестилетней девочкой. Показывали спектакль по народной сказке. И вот по ходу действия маленькой героине чудовище отрубает руки. И во время перерыва девочка со слезами обратилась ко мне:

– А как же она будет без рук?

– Понимаешь, это же сказка, – попытался я объяснить, – вот досмотрим до конца, и все будет ясно.

– Нет, я не про ту, которая в сказке, – допытывалась зрительница, я про артистку, как она теперь без рук пойдет домой?!

После этого фильма и я, как та девочка, подумал, как же после съемок актеры приходили домой, как они показывались на улице, как смотрели на людей, как вели себя с родным и близкими.

Вспомнил я и первый свой приезд сюда. Втроем – Партасюк, и и переводчик – сели в вагон. Нам предстоял путь в Мемминген, в суд. Поезд отошел точно по расписанию. Проводница (одна на весь состав) быстро разложила по столикам журналы и газеты. И вышли, видно, в следующий вагон. С нами рядом расположились две молоденькие девушки. Они безучастно смотрели в окно. Я взял лежавший сверху красочный журнал «Жасмин». Открыл наугад и, судорожно захлопнув, кинул его на прежнее место. Юная соседка, как мне показалось, недоуменно повернула голову ко мне.

– Вы, господа, напрасно стесняетесь их, они наверняка видели кое-что поинтереснее этого журнала, – спокойно сказал переводчик.

Девушки не реагировали на его слова: они ничего не понимали. Вскоре та, что сидела напротив, взяла испугавший меня журнал, и стала спокойно разглядывать фотографии и рисунки. О чем бы здесь ни шла речь – рекомендовались ли новые машины, духи или подтяжки, рассказывалось ли об отдыхе и пляжных костюмах, – все заканчивалось непристойной картинкой. В «синих страницах» молодые женщины делились с читательницами своими впечатлениями о первой брачной ночи.

– Но ведь такие писания вредно влияют на молодежь, – сказал Партасюк.

– Я думаю, что она привыкла и уже безразлична, – ответил Макс. – У нас в школе вводят сексуальный букварь. Полагают, что это уменьшит нездоровое влечение молодежи к сексу, к вопросам пола вообще.

...Вспомнил я ту сцену и понял, почему девушки рассматривали грязную мазню с видом полного безразличия. Мне вдруг стало жаль их и тысяч других юношей и девушек: ведь у них отняли или отнимают, а лучше оказать – убивают самое прекрасное – чувство стыда.


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:46:45 MSK
Google