Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Суд идет!»

В 1964-м в издательстве «Жазушы» вышла повесть «В памяти остается всё», написанная Ильей Назаровым в соавторстве с журналистом Вениамином Лариным. В 1976-м в №№ 5 и 6 журнала «Простор» напечатали ее продолжение – «Суд идет!». Она также написана от лица моего отца на основе впечатлений от его поездок в Германию на следствие и суд над нацистским преступником Антоном Ганцом – бывшим комендантом концлагеря Эбензее.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    

«Суд идет!» (4)


...Часов в семь позвонил переводчик, и мы договорились вместе поужинать. В ресторане за столиком я сказал, что посмотрел фильм «Репортаж старшеклассницы». Макс его не видел, но вспомнил, что где-то о нем читал.

– Там, если не ошибаюсь, какие-то штучки вытворяют современные парни и девушки. Видите, какая молодежь пошла.

Сам факт появления подобных кинокартин его не удивлял.

– Как актеры согласились разыгрывать такую мерзость?

– Вы наивный человек, – мой собеседник улыбнулся. – Все делают деньги, за них каждый готов на что угодно. Помните, вы с господином Партасюком шарахались от вывесок борделей, а ведь люди туда заходят – и мужчины, и женщины. И хотя проституция у нас запрещена, тем более мужская, но на существование таких заведений никто не обращает внимания: деньги, деньги!

Макс, в чем дело: бордели итальянские, французские, а немецкие где?!

Их называют по национальности хозяина. Немцы такими грязными делами не занимаются, – чуть ли не с гордостью ответил переводчик.

От стола к столу ходили три музыканта: скрипач, аккордеонист и гитарист. По желанию посетителей они исполняли различные мелодии, конечно, за определенную мзду. Подошли они и к нам.

– Вы, господин Назаров, можете заказать русскую мелодию. Думаю, приятно послушать вдали от Родины.

Я заказал песню «Однозвучно звенит колокольчик», сомневаясь, что она известна музыкантам. Название, действительно, им «ни о чем не говорило. Я тихо напел начало мелодии склонившемуся ко мне скрипачу.

Момент! Все ясно! – он обрадовано воскликнул и, повернувшись к коллегам, воспроизвел несколько звуков на скрипке. Те тоже вспомнили, и в зале зазвучала прекрасная русская песня.

– Ну, видите, как хорошо, – довольно произнес Макс, – закажите им еще что-нибудь. Стоит недорого.

По моей просьбе музыканты исполнили «Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке». Обращала внимание виртуозная игра аккордеониста. Его длинные пальцы то одновременно ударяли по клавишам, беря быстро сменяющиеся аккорды, то, перескакивая друг через друга, пробегали по всей клавиатуре.

Выждав, пока я рассчитаюсь, переводчик достал десять марок и протянул скрипачу.

– От меня. Я очень люблю русскую музыку.

– Спасибо, спасибо, большое спасибо, – повторял скрипач и, шепнув что-то своим спутникам, объявил:

– Если вы не против, мы подарим вам еще одну песню.

– Чудесно, – опередил меня Макс. Музыканты заиграли «Калинку». И неожиданно, прихлопывая в ладоши, запели почти все, находившиеся в ресторане. Пели без слов, так как их, по-видимому, никто не знал. Скрипач, сияя, повернулся к залу и стал дирижировать.

– Чудесно, чудесно! – не унимался переводчик. – Не хватает лишь ваших мастеров.

– Каких? – не понял я.

Сейчас вспомню фамилии, – лоб у него перерезался глубокими продольными линиями – и на самом деле он вспоминал: – Они шикарно танцуют на коньках. А – Горшков, Роднина и еще Уланов. От них в восторге, по-моему, весь мир!

Закончив и поклонившись нам, музыканты под аплодисменты всего зала перешли к другому столику.

Перед выходом из ресторана спустились в полуподвал, где находились туалеты. В прихожей встретил нас седой скуластый старик. Он величаво восседал за большим столам. Перед ним, на краю стола, помещалась открытая шкатулка, в которой виднелось несколько монет.

– Он здесь работает?

– Не знаю, может, следит за чистотой и попутно не брезгует марками.

Пока я мыл руки, Макс перебросился со стариком несколькими фразами, потом обратился ко мне:

– Представьте, господин Назаров, он русский.

– Вы русский? – удивился я.

– Да-а-а, – нехотя протянул старик.

– Он тоже русский, – кивнул на меня переводчик.

– Где живете? – спросил старик, не глядя на меня. – Здесь, в Мюнхене?

– Он живет в Советском Союзе, – ответил вместо меня Макс.

Старик повернул лицо в мою сторону, и я увидел его бесцветные, тупо уставившиеся куда-то в бесконечность глаза.

– Знаете, где в России был запущен первый циклотрон? – спросил он вдруг и, не дождавшись ответа, все так же тупо глядя то на меня, то на переводчика, закончил:

– Я его пускал!

– Вы? – Макс засмеялся, и, повернувшись ко мне, сказал: – По-моему, он не в своем уме.

Старик, никак не реагируя на его слова, блуждал глазами по полу. Потом, словно «прозрев», спросил:

– Как там... Колчак держится?

– Колчак? – На секунду я растерялся, а потом продолжил игру: – Да, Колчак держится.

– Где сейчас наши? – старик снова повел глазами по полу, будто отыскивая оброненную монету. И хотя я понимал, что существо с высохшими мозгами уже ничего не воспринимает, однако, глядя на Макса, сказал:

– Ваши здесь, в туалетных подвалах Мюнхена.

Безжизненная физиономия старика оставалась прежней.

– Привет Колчаку, – крикнул он приглушенным голосом, когда мы направились к выходу.

«Покажи такое на экране, расскажи кому-нибудь у нас, – подумал я, – ни за что не поверят».

– Он, конечно, круглый идиот, – бросил переводчик, – по-моему, один из белоэмигрантов, но почему-то плел о циклотроне.

– Меня тоже удивило. Может, это легенда для наивных европейцев. Деньги же надо как-то зарабатывать.

– Вполне возможно.

– А Колчак – засевший в мозгу осколок надежды, которой когда-то жили белоэмигранты.

– Он просто дурак, – заключил Макс. Я не возражал.

Как ни странно, после всего пережитого за день, уснул я быстро. А утром проснулся посвежевшим. Выскочил на балкон, и снова одурманил меня запах кофе. Только вместо вчерашнего тумана моросил дождь, и город выглядел еще мрачнее. Однако сидеть в номере не хотелось. Позавтракав, вышел из гостиницы. От дождя плохо спасал и зонт, но я шел, куда глаза глядят.

В пешеходной зоне задержался. На деревянном помосте стояли двое мужчин. Прикрываясь зонтами, они беспокойно топтались, переступая с ноги на ногу. На шее у каждого висел мегафон, который они то и дело поправляли. Вокруг толпилось человек тридцать. Все молчали, чего-то ожидая.

– Объясните, пожалуйста, что здесь будет? – спросил я тихо у одной из девушек.

– ХДС, – ответила она.

Я поблагодарил, хотя ничего не понял. Вскоре заметил, что и у моей «знакомой», и у нескольких ее сверстников на плащах написаны буквы «ХДС». Из подходивших никто не высказывал нетерпения и нервозности. Видно было, что каждый заранее знал, куда и зачем пришел в непогоду. Парни и девушки с надписями на плащах начали раздавать брошюры. Развернув одну из них, я увидел портрет Штрауса и вспомнил: через несколько дней выборы, а здесь, видимо, готовится митинг. И действительно, ораторы, двое с мегафонами, вскоре заговорили. Кричали они посменно, без остановки.

Многие прохожие безразлично обходили толпившихся. Останавливались только пожилые. Бросалось в глаза, что молодых на митинге, кроме разносчиков брошюр, не было вообще.

– Вы принесете нацизм! – крикнул мужчина лет пятидесяти. И это не вызвало бурной реакции, в толпе только заговорили погромче. А ораторы, словно изваяния, невозмутимо переждали волнение, и снова один из них заговорил:

– Нет, нет, нет!

– Уходя, я оглянулся: зонты, соединившись и одно целое, образовал и что-то похожее на черную помятую крышу, из-под которой как-то странно, неестественно высовывались две головы с мокрыми волосами.

На стенах, на оградах или на специальных стендах вывешены были портреты кандидатов от различных партий. Они висели и вчера, но сегодня я обнаружил, что на многих портретах Штрауса то на рукаве, то на груди или на щеке – свастика. Почему-то вождь ХДС на одном плакате красовался с усиками, похожими точь-в-точь на гитлеровские, на другом оказывался бритым. Я подошел поближе, чтобы отчетливее рассмотреть.

Мимо проходили девушки, одна из них бросила мне:

– Как он, красив? – и обе расхохотались. Сказано было с оттенком иронии, мол, что, до того красив, что не можете оторваться?

– Простите, – остановил я девушек, – я иностранец и вот не пойму – на одном усики и свастика, на других – нет.

Девушки, как мне показалось, вначале растерялись, но затем одна из них нашлась:

– На всех подрисовывать было опасно, полиция ведь следит.

– Что ты говоришь, – возразила вторая, отбрасывая назад рыжеватые мокрые волосы. – Рисовали не здесь. Портреты купили, дома подрисовали и расклеили.

Около трех часов я зашел в кафе пообедать. Официантка приняла заказ и положила рядом на стол газеты. Страницы заполнены предвыборными материалами, хотя немало места отведено обывательским сплетням и сенсациям. В одной статье, сопровождаемой фотографиями, сообщалось, как полицейский застрелил свою жену, застав ее с любовником. В глаза бросился крупный заголовок: «Министр сельского хозяйства: “Заткните ваши глотки!”» Ниже описывался инцидент, происшедший на встрече министра с земледельцами. Высокий гость перечислял, что сделало от выборов до выборов его министерство для крестьян, а кто-то из недовольных бросил колкую реп лику. Министр не сдержался и крикнул со злостью: «Заткните ваши глотки, неблагодарные!» Присутствующие обиделись. Тогда министр отступил: эти слова, дескать, относятся не ко всем. Однако шум не утихал. Требовали, чтобы он извинился, «Ну, если вам это доставит удовольствие, я с радостью извинюсь,– согласился министр...

Уходя, я оглянулся: зонты, соединившись в одно целое, образовали что-то похожее на черную помятую крышу, из-под которой как-то странно, неестественно высовывались две головы с мокрыми волосами.

На стенах, на оградах или на специальных стендах вывешены были портреты кандидатов от различных партий. Они висели и вчера, но сегодня я обнаружил, что на многих портретах Штрауса то на рукаве, то на груди или на щеке – свастика. Почему-то вождь ХДС на одном плакате красовался с усиками, похожими точь-в-точь на гитлеровские, на другом оказывался бритым. Я подошел поближе, чтобы отчетливее рассмотреть.

Мимо проходили девушки, одна из них бросила мне:

– Как он, красив? – и обе расхохотались. Оказано было с оттенком иронии, мол, что до того красив, что не можете оторваться?

– Простите, – остановил я девушек, – я иностранец и вот не пойму – на одном усики и свастика, на других – нет.

Девушки, как мне показалось, вначале растерялись, но затем одна из них нашлась:

– На всех подрисовывать было опасно, полиция ведь следит.

– Что ты говоришь, – возразила вторая, отбрасывая назад рыжеватые мокрые волосы. – Рисовали не здесь. Портреты купили, дома подрисовали и расклеили.

Около трех часов я зашел в кафе пообедать. Официантка приняла заказ и положила рядом на стол газеты. Страницы заполнены предвыборными материалами, хотя немало места отведено обывательским сплетням и сенсациям. В одной статье, сопровождаемой фотографиями, сообщалось, как полицейский застрелил свою жену, застав ее с любовником. В глаза бросился крупный заголовок: «Министр сельского хозяйства: "Заткните ваши глотки!"» Ниже описывался инцидент, происшедший на встрече министра с земледельцами. Высокий гость перечислял, что сделало от выборов до выборов его министерство для крестьян, а кто-то из недовольных бросил колкую реплику. Министр не сдержался и крикнул со злостью: «Заткните ваши глотки, неблагодарные!» Присутствующие обиделись. Тогда министр отступил: эти слова, дескать, относятся не ко всем. Однако шум не утихал. Требовали, чтобы он извинился. «Ну, если вам это доставит удовольствие, я с радостью извинюсь», – согласился министр...

Пора было возвращаться в гостиницу. Подумать, собраться с мыслями – завтра суд. Дождь так и не прекращался. Но, к моему удивлению, митинг все еще продолжался, на возвышении стояли те же мокрые ораторы. Толпа увеличилась, теперь толпившиеся с краю уже не разбирали того, о чем кричали в мегафоны. Я прошел мимо, не останавливаясь.

В четыре часа дня я с облегчением захлопнул дверь номера. Полистал газеты. Внимательно прочитал статью, в которой журналист упрекал Брандта и его сторонников за то, что они проводят предвыборные собрания и митинги непосредственно на заводах и фабриках, «нарушая нормальный производственный процесс»...

На столе стоял радиоприемник. Настроился на Москву. Передавали концерт оркестра народных инструментов. Родные мелодии звучали здесь как-то непередаваемо душевно. Окончание концерта будто меня разбудило. Я вспомнил о завтрашней поездке в Мемминген и вдруг почувствовал, что страшно не хочется показываться туда. Весь судебный процесс представился вдруг ненужным спектаклем. Зачем это скрупулезное выяснение: где, когда, при каких обстоятельствах, на каком расстоянии, при какой погоде... В Маутхаузен нас привезли глубокой ночью. Грузовые машины, в кузовах которых мы сидели впритирку, остановились у закрытых ворот. Раздалась команда вылезать. Выпрыгнув из этой спрессованной кучи, каждый из нас почувствовал, какой на улице холодище. Снег поскрипывал под сапогами офицеров. Нас построили в шеренги, повернули лицами к стене и предупредили: каждый обернувшийся или «пытающийся бежать» получит пулю. Эсэсовцы ушли за ворота. В лагере ни говора, ни движения – все спят. Я чувствовал, что коченею от холода. Наконец, раздалась команда:

– Кругом! Слушайте внимательно! Сейчас будут читать описок. Кого вызовут, вот сюда выходи и стройся!

Выкликнули фамилии восемнадцати чехов. Их сразу же увели. А нам приказали раздеться донага и разуться. Голых и босых снова повернули к стене. Тело сводили судороги. Переминаясь с ноги на ногу, каждый хотел хоть как-нибудь согреться, не упасть.

– Почему их увели? – спросил я стоявшего рядом Алоиса Микулу, чешского поэта-коммуниста.

– Видно, расстреляют, – хрипло выговорил друг. – Они в Кладно сорвали портрет Гитлера и повесили лозунг: «Долой Гитлера! Да здравствует Советский Союз!»

Кто-то не выдержал, упал в предсмертных судорогах. Кто-то попытался помочь, но был сразу же убит выстрелам в упор. Стой и смотри, молчи и запоминай... Мы уже были наслышаны о Маутхаузене, но все-таки не ожидали такой бессмысленной жестокости.

Часа через полтора нас проверили по спискам, и, приказав взять на руки упавших и мертвых, повели за ворота. Предстояла «санобработка». В закрытой бане нас оставили на всю ночь. Рано утром выдали белье, ботинки на деревянных подошвах. И тут же погнали, подталкивая кулаками и прикладами автоматов, на главную площадь лагеря. До сих пор не понимаю – зачем? Видимо, познакомить новичков со старожилами. Нас остановили перед многотысячной толпой желтых и изнуренных узников, одетых в полосатые робы. В конце каждой колонны обреченных, которых нам показывали, лежало по десять-пятнадцать трупов. С открытыми ртами, прямо на асфальте, слегка запорошенные снегом. Нам же своих мертвых приказано было держать на руках.

Так начался первый день в Маутхаузене, откуда на свободу уходили только мертвые... Какие нужны еще доказательства? Ведь точно установлено, что Ганц был комендантом одного из побочных лагерей Маутхаузена, и совершалось там все по его приказу. Разве этого недостаточно, чтобы повесить его, расстрелять, казнить любой казнью?..

Эти мысли были, конечно, криком души узника. Все, кому довелось пройти фашистский ад, думают так же. И с теми головорезами, которых бывшие заключенные в первые часы освобождения поймали, расправились сразу и на месте. Но многим палачам удалось улизнуть от расправы. Немало их и здесь, в Мюнхене. И лишь некоторых, по стечению каких-то непредусмотренных ими обстоятельств, удается вытащить из норы, как вытащили этого Ганца.

В Югославии, рассказывали мне, однажды прекратили съемки фильма о концлагере: не выдержали нервы у актеров. А ведь описать и снять на пленку все ужасы концлагерной жизни невозможно. Но даже то, что написано, запечатлено в кинодокументах, никого не оставит равнодушным. Однако, мне кажется, мы мало говорим о фашистских зверствах, редко используем имеющиеся документы.

...В Москве, по дороге в Мюнхен, я встретил старого знакомого. Мы обедали в одной и той же столовой. А мой знакомый бывал тут и раньше. Официанток он знал по именам. И поэтому в последний вечер, накануне моего отлета, обратился к одной из них:

– Зиночка, покорми-ка нас как следует. А то вот товарищ рано утрам улетает в Мюнхен. Ему нельзя улетать голодным.

– В Мюнхен? – искренне удивилась Зиночка. – У вас командировка?

– Да, он едет на судебный процесс, – поторопился мой знакомый, – там судят бывшего коменданта концлагеря Маутхаузен.

– Мат... мат... Матхазен?.. – не могла выговорить девушка. – А что это такое?

– Зиночка! – произнес с упреком мой знакомый. – Вы же среднюю школу окончили, в институт собираетесь. Неужели не знаете – Дахау, Освенцим, Маутхаузен?! – Может, и говорили в школе, – не смущаясь, ответила она, – но я ее кончила-то, слава богу, уже три года назад. Многое позабылось.

– Бухенвальд знаете?

– Бухенвальд знаю. Песню с пятого класса помню. Нам говорили, что там расстреливали, вешали безвинных...

Мне стало не по себе от таких слов. Говорить о концлагерях надо! Надо, потому что об этом взывает каждый метр земли, на которой располагались лагеря, каждая ступенька лестниц, по которым спускались узники в каменоломни Маутхаузена, Гузена, Бухенвальда, Эбензее. Надо, чтобы никогда не прекращался суд над фашизмом, чтобы его вершило каждое новое поколение.

Мысленно я вернулся к прошлому заседанию суда. Долго думал над репликой судьи, вызвавшей столь заметную реакцию в зале. О чем все-таки эта реплика говорит? О том, что судья действительно с ненавистью относится к таким, как Ганц? Или, быть может, это была умышленно разыгранная пристрастность, чтобы увеличить козыри для защиты? Ведь могут же действовать невидимые черные силы в пользу палача Ганца. А подлости, коварства и хитрости им не занимать.... В памяти у меня то и дело всплывали усики Штрауса.

Уснул я уже за полночь, а утром меня разбудил телефонный звонок: переводчик беспокоился, чтобы мы не опоздали к поезду.

В девять часов утра мы были в Меммингене. Странно, здание суда было оцеплено полицейскими.

– Что это означает? – спросил меня Макс с дрожью в голосе.

– Не представляю, – с искренним недоумением ответил я.

При входе всех обыскивали, в том числе и сотрудников суда, мужчин и женщин.

– Почему обыск?

– Так надо, – невозмутимо ответил полицейский. А обыскав нас, тихо сказал:

– Сначала в полиции получили сообщение, что кто-то собирается произвести взрыв в зале. Ночью здание проверили и ничего не нашли. Затем позвонили в полицию и предупредили, что провокаторы угрожают проникнуть внутрь и перестрелять свидетелей.

– Вот это уже не очень приятное известие, – бросил переводчик, заметно взволнованный. – Я совсем не предполагал, что процесс вызовет такой ажиотаж.

Мы поднялись на второй этаж в комнату для свидетелей. Здесь никого не было. Макс дернул за шнур и закрыл форточку.

– Еще бросят что-нибудь в окно.

Я присел к столу и прикоснулся к выдвижному ящику.

– Осторожней, – переводчик не скрывал тревоги, – тут теперь лучше ничего не трогать, ни к чему не прикасаться.

– Ничего они не будут делать. Они же бомбой убьют своего Ганца.

– О, мой друг, – воскликнул Макс, – они это прекрасно умеют делать: кого надо – убьют, а кого не надо – оставят!


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    


Карта Меммингена
Загружается карта...





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:46:46 MSK
Google