Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Суд идет!»

В 1964-м в издательстве «Жазушы» вышла повесть «В памяти остается всё», написанная Ильей Назаровым в соавторстве с журналистом Вениамином Лариным. В 1976-м в №№ 5 и 6 журнала «Простор» напечатали ее продолжение – «Суд идет!». Она также написана от лица моего отца на основе впечатлений от его поездок в Германию на следствие и суд над нацистским преступником Антоном Ганцом – бывшим комендантом концлагеря Эбензее.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    

«Суд идет!» (5)


Мы сидели несколько минут молча. За дверью слышались голоса и торопливые шаги. Вдруг она резко открылась, и в нашу комнату вошла брюнетка лет сорока с довольно крупной собакой. Незнакомка взволнована. Мы с удивлением смотрели на нее. Собака, туго натянув поводок, рычала.

– Что вам здесь нужно? – не скрывая злости, спросил переводчик. – Кто вы такая?

– Прошу вас, господа, простить меня, – заторопилась женщина. – Мне сказали, что здесь свидетель из Советского Союза, из Алма-Аты, я хочу с ним поговорить.

От неожиданности я, признаться, остолбенел. «Как ее могли пропустить? На улице полицейские, коридоры забиты полицейскими. Кто эта женщина?..»

– Кто вы такая и зачем вам нужен свидетель из Советского Союза?! – не скрывая раздражения, говорил переводчик. – Он занят. Встретиться с вами не может!

– Я очень прошу, очень… – женщина умоляла со слезами на глазах, – я живу далеко, вчера прочитала в газете о процессе, узнала, что показания дает свидетель из Алма-Аты, и вот добралась сюда...

«Что за наваждение?! – думал я. – Может, она родственница Ганца и намеревается просить за него?!»

Женщина вдруг заплакала навзрыд. Я не выдержал, подошел к ней.

– Этот свидетель я. Что вы хотели сказать?

– О, простите, простите! – она почти закричала... по-русски, – Говорите на русском, я все понимаю.

– Вы русская?

– Да... Нет, я немка, но родилась на Украине. Выросла там. У меня в Советском Союзе родственники. Мы изредка переписываемся... Вот недавно… – Она показала советский конверт. А сама плакала и не спускала с меня глаз, будто пыталась узнать во мне кого-то знакомого.

– Что же вы скажете?

– Нет, ничего, я просто мечтала услышать родную речь, посмотреть на человека из СССР. Больше тридцати лет я не видела русского...

– Как вы тут оказались?

Женщина торопливо и сбивчиво рассказала, что совсем молодой вышла замуж за немца-учителя, потом они переехали на Кавказ, а когда туда пришли фашисты, муж перекинулся к ним.

– Он был подлец, – женщина беспрерывно вытирала слезы большим розовым платком. – Теперь я одна, совсем одна. Кроме собаки, у меня никого нет...

Дверь открылась, и служитель суда гласил нас в зал заседаний.

– Почему бы вам не вернуться в Советский Союз? – спросил я на ходу.

– Не знаю, – она неопределенно пожала плечами, – не знаю. Наверное, это трудно, невозможно.

– Надо попробовать, – я дружелюбно кивнул ей на прощание.

– Только этой особы нам не хватало, – буркнул Макс в коридоре.

– Что поделаешь, – успокоил я переводчика, – у нее тоже трагедия. Допусти ее, она, может, Ганцу глаза выцарапает.

Народу в зале значительно меньше, чем в прошлый раз. Ганц сидел на прежнем месте и в той же позе – руки на груди, взгляд окостенелый поверх голов судей присяжных. Я начал давать показания. Выслушав перевод моего ответа, судья обратился к Ганцу:

– Подсудимый! Вы подтверждаете зто?

– Найн! Найн! Найн!–торопливо отрицал тот, выставляя вперед руки и как бы отмахиваясь от судьи. Причем свое трое кратное «найн» он начинал твердить, не дожидаясь окончания вопроса судьи.

В двенадцать часов Ганц поднял руку и еле слышно пробормотал, что ему необходимо обратиться к врачу. Судья кивнул в знак согласия. Полицейские вывели старика. В зале воцарилась напряженная тишина. Судья листал какие-то бумаги в папке и шелест их был отчетливо слышен.

Послышался легкий скрип, и все находившиеся в зале мгновенно повернули головы в сторону двери. Вошел полицейский, что-то сообщил судье и тут же ушел. Опять воцарилась гнетущая тишина. В зале было много полицейских. Каждый из них, видимо, наблюдал за своим сектором, поворачивая голову то влево, то вправо. Мой знакомый в шляпе с кисточкой не пришел – видно, решил не рисковать, узнав о возне провокаторов. Наконец, ввели подсудимого и процесс продолжился.

Я отвечал на вопросы судьи, а Ганц все время твердил «найн». В заключение моего показания судья, не скрывая насмешки, обратился к Ганцу:

– Ну, и этого, конечно, не было?

– Найн, найн, найн, – ответил палач. В зале многие заулыбались. Поведение подсудимого действительно вызывало пренебрежительную улыбку. Только сам он, казалось, ни на что не реагировал. Но это было внешнее впечатление, и таким он мог казаться лишь тем, кто его не знал. Я же пристально вглядывался в его лицо и понимал: он ведет себя так умышленно, он все помнит – не случайно, вместо былой когда-то надменности, в глазах у него застыл страх.

В комнате для свидетелей никого не оказалось. После мы узнали, что женщину полицейские вывели сразу же после нашего ухода. На столе лежала записка – вырванный листок из блокнота, – в которой немка извинялась перед переводчиком за доставленное беспокойство, передавала мне привет и добрые пожелания. Она считала себя счастливой оттого, что через столько лет встретила русского человека и поговорила с ним.

Илья Назаров, Драгомир и Вера Барта, Лидия Назарова
Прага (осень1963)

Драгомир Барта и Илья Назаров И когда мы уже собрались уходить, дверь внезапно открылась и в комнату вошел... Драгош Барта. Сюда могли прийти тысячи из тех, кого Ганц со своими подручными не успел уничтожить, и каждому я был бы искренне рад. Но об этой встрече я не думал и не гадал... Как-то около кухни – это было в Эбензее в конце сорок четвертого – меня остановили двое. Иван Николаевич Соколов, которого в лагере знали и уважали все, кивнул головой на меня:

– Это вот тот самый русский!

Подошедший с ним человек подался было ко мне, но в мгновение удивленно отпрянул.

– Да это ж Иван! (Меня в концлагере все звали Иваном Назаренко).

– Он, Драгош! Он!

Мы кинулись друг другу в объятия. Кричим что-то, не замечаем растерявшегося Соколова.

– Назаренко?!

– Конечно, Барта! Тот самый, из Алма-Аты...

– А мне Иван Николаевич говорит, что есть русский, который знает Алоиса. Вот и разыскали тебя.

– Так я действительно знаю его. Мы вместе провели девять месяцев.

– Где это было?– Барта не скрывал волнения. – Какие-нибудь стихи, письма сохранились? Кто его еще знает? Где вы расстались? – говорил он торопливо, словно опасался, что не успеет всего спросить. А потом судорожным движением руки остановил меня и сказал глухо, надтреснутым голосом:

– Микулы* ведь нет в живых...


*Алоис Микула (псевдоним Иван Явор) – чешский коммунист, поэт.

– Убили? Явора?! – воскликнул я и не мог сдержать нахлынувших слез.

– Ну, хватит, увидят, – тихо сказал Иван Николаевич. – Все вспомните. Времени у вас достаточно.

И они торопливо пошли через площадь. Впереди высокий, немного сутуловатый Соколов, за ним среднего роста, худой и подтянутый Барта.

Владимир Сергеевич Соколов
( в повести – Иван Николаевич)

Владимир Сергеевич Соколов
Ивану Николаевичу было за сорок. Говорили, что он полковник Советской Армии. Сам он никогда и никому не рассказывал, кто он и как попал сюда. Все узники считались с ним, прислушивались к его слову. Позднее, уже после освобождения, я узнал, что Соколов был руководителем подпольного комитета коммунистов, в который входили чех Драгомир Барта, француз Жан Лаффит, югослав Винько Бернот...

Барту я помнил по прежним лагерям. В страшном Терезине мы были плохо знакомы: находились в разных камерах и встречались редко. Но почему-то – и сейчас не могу объяснить себе – его я запомнил именно с тех пор. Может, кто из товарищей говорил о нем (не Алоис ли?), а может, мы не раз рядом копали землю, подгоняемые руганью и палками гестаповцев? Очки в желтоватой роговой оправе, острый нос, худощавое бледное лицо и грустные глаза. Это сохранилось в памяти с осени сорок второго.

Из Терезина, если человек оставался в живых, путь лежал только в Маутхаузен. Подошел черед – Барту увезли туда. Примерно через год эту дорогу прошел и я. Мы встретились в Редльципфе – филиале Маутхаузена. Отсюда его вскоре перевели в Эбензее. А потом в Эбензее очутился и я. Лагерь строили в горах на пустом месте. Здесь фашисты намеревались производить свое «сверхсекретное оружие».

– Ты, Иван, ловко устроился. Я строю бараки, а ты приезжаешь на готовенькое, – смеялся Барта. – Тебе легко. Ты счастливый, Иван!

Дни начинались здесь одинаково.

– Ауфштейн!* – во всю глотку орал блоковой, и барак оглашался скрипом трехэтажных кроватей, стонами больных. Все спешили на площадь, где эсэсовцы проводили проверку узников: не «прибыл», не убыл ли кто за ночь?! Замешкался в бараке – убьют, а если «помилуют», то изобьют до полусмерти. Тонкие руки-кости не слушаются, не попадают в рукава полосатой робы. И когда это, наконец, удается, она повисает как на колу. Опухшие за ночь ноги не влезают в деревянные колодки. В проходах между кроватями сразу же после подъема начинают орудовать прихлебатели блокового, осыпая ударами резиновым шлангом каждого замешкавшегося. Стараются бить по головам.


*Подъем!

– Ауфкец! Лёес! Кретиннен!* – Многие убегают на построение с робами и колодками в руках.


*Быстро! Живо! Кретины!

– Встать! – кричит блоковой, пиная упавшего посередине барака. Тот пытается встать, но глаза его беспомощно блуждают, и он снова падает. Блоковой, схватив двоих узников, тычет пальцем в сторону умирающего:

– Ауф немен, унд век мит дем шайзтрек нах дем апельплац!*


*Поднять и марш с этим вонючим мешком на площадь для построения!

После утренней баланды нас поглощают огромные штольни, сделанные нашими же руками в горе. В них ни днем ни ночью не прекращаются скрежет буровых машин и взрывы. Штольни уходят все глубже и глубже.

...Драгоша арестовали вместе с его женой Верой. Сразу же их привезли в тюрьму Печкарню, в которой находилась знаменитая камера № 400. В ней гестаповцы пытали всех коммунистов. Та самая «четырехсотка», о которой Юлиус Фучик говорил, что в ней нельзя прикрыться словами, в ней человек оказывался тем, кем он был на самом деле.

В первую же минуту офицер обратился к нему:

– Будете давать показания?

– О чем? – с нарочитой наивностью поинтересовался Драгош.

– Обо всем, что знаете. Где, например, находятся члены второго Пражского комитета?

– Никакого второго комитета я не знаю. Это какое-то недоразумение.

Офицер закричал, но к Драгошу не прикоснулся. Успокоившись, он пригласил помощника и сказал ему, что «этого молодого человека за дерзость наказать легкой карой». И Драгоша на виду у Веры заставили приседать. Двадцать, тридцать, сорок раз... Уже не было никаких сил, а гестаповец все считал:

– Айн, цвай! Айн, цвай!

Гестаповец ждал, когда Драгош упадет, но он не падал. Он смотрел на Веру, обливающуюся слезами, и на человека с узкой бородкой, сидевшего в простенке между окнами. Незнакомец неотрывно следил за Драгошем и прятал в кулаке большой палец – традиционный знак солидарности: «Крепись, я жму твою руку, я с тобой!»

– Ауф, – сердито кидает гестаповец человеку с узкой бородкой. Тот встает, и его уводят. А Барта, не чувствуя уже ни боли, ни усталости, замертво падает. Пинками его приводят в чувство, поднимают и ведут на допрос. Теперь он уже знает – в четырехсотку. Навстречу вынесли того, с бородкой. И когда перед Бартой открывают дверь, он сразу же видит свежую кровь на полу и в углу за столиком того же знакомого офицера. Он встает, подходит к Драгошу и тихо, спокойно объясняет:

– Вот перекладина. Мы подвешиваем на нее за ноги и за руки, чтобы дать возможность одуматься. Этим прутом связываем голову с ногами, чтобы легче было вспомнить забытое. Если в памяти не осталось фамилий и адресов, мы проглаживаем спину утюгом – это дает положительные результаты.

Офицер издевается привычно. Перекладывает с места на место орудия пыток, показывает их со всех сторон.

– Эта жидкость неплохо разъедает раны, стальная линейка предназначается для ног, – гестаповец, улыбаясь, закуривает. После паузы спрашивает:

– Ну, как, попробуем это хозяйство, или сам расскажешь все?

Очнулся Драгош внизу, в маленькой камере, куда бросали всех после допроса. «Где Вера? Что с ней? Неужели и ее пытали?»

Ничего не добившись от Барты, фашисты отправили его в тюрьму на Панкраце. Здесь он и узнал, что тем человеком с узенькой бородкой был Юлиус Фучик.

Так Драгош начал долгий путь по фашистским тюрьмам и концлагерям. А Веру на следующий день после ареста увезли в Освенцим.

Когда Соколов познакомил нас, Барта занимал важную должность во внутренней администрации Эбензее – был помощником писаря. Ему тогда исполнился двадцать один год. Он был высокообразованным человеком, бегло говорил на всех славянских языках, знал французский, немецкий, немного испанский. Умело пользуясь своим положением, Барта спас от смерти сотни узников. И мое счастье, что в самые трудные дни неволи я встретил этого чудесного человека.

...Мы с Драгошем обнялись. Слезы мешали говорить. Драгош выглядел неимоверно усталым и больным. Немного успокоившись, я спросил, что с ним. Показывая на грудь, он ответил:

– Ты же, Илья, знаешь – тот туберкулез не дает покоя. В последние дни стало хуже, но надо было сюда...

Вмешалась Вера:

– Ехали мы на своей машине. Восемьсот километров. Я отхаживала его всю дорогу. Только на лекарствах и добрались. Все время сама за рулем...

– Да на кой черт вам нужен этот бандит! – невольно вырвалось у меня. – Стоило из-за этого спектакля рисковать! Все равно он останется живым!

– Ну, ничего, как-нибудь и это выдержим,– произнес Барта глухим, хриплым голосом. – Мне ведь не приезжать никак нельзя было. А как у тебя здоровье?

– Да ничего, как видишь.

– Одно слово – сибиряк, – хлопнул меня по плечу Драгош и улыбнулся. – Я рад за тебя!

В последнее время в эбензеевском концлагере Драгош дневал и ночевал в так называемой писарской комнате. Туда частенько забегал Антон Ганц. Здесь лагерфюрер отдавал свои распоряжения, которые сводились обычно к наказаниям, а то и к казням узников. Он, конечно, не обращал внимания на присутствующих в комнате, а тем более на писарей-узников. Через руки Драгоша проходили важные документы, многие из которых, смертельно рискуя, он спрятал и сохранил. Сейчас он привез их с собой.

Барту пригласили в зал. Он обнял меня и попросил:

– Ты подожди. Сегодня только опознание. Я быстро. У меня же все вот в этих документах. Видишь, сколько их тут?

Вместе с ним, предъявив диплом врача, в зал вошла Вера: здоровье мужа требовало ее присутствия.

Переводчик пошел получать плату за работу со мной, и я остался один. Сцены, одна страшнее другой, вставали у меня перед глазами.

«Сибиряк!..» Узник, которого все в лагере звали Стасиком, заболел двусторонним воспалением легких. Лечения никакого. В полубреду он говорил стоявшим у его нар:

– Мечтал я увидеть суд над этими убийцами. И не дожил, умираю. Прощайте, ребята. Родным передайте...

После тягостной паузы повернул голову ко мне и, слабея, произнес:

– А сибиряки увидят тот суд. Они дотянут до конца войны. Они будут судить. Верно, сибиряк Иван?! Да, да, я знаю точно!

Вскоре молодой поляк умер. А слова его были, пожалуй, единственной надеждой, которая поддерживала нас и которой мы жили. Что касается сибиряков, то их умирало тут значительно больше, чем других: эсэсовцы к советским людям относились с особой жестокостью. Кроме того, сибиряки (так чаще называли всех советских пленных) находились и в худших условиях, потому что всем другим, кажется с половины сорок третьего, разрешили получать из дома продуктовые посылки. Эта милость, конечно, не имела ничего общего с гуманностью и милосердием, просто – чтобы продолжать использовать узников на тяжелых физических работах, их надо было кормить, а у рейха своих забот хоть отбавляй – вот фашисты и пошли на такой шаг.

Все это я знал и понимал, находясь у нар умирающего Стасика. Но честно скажу: на меня, как на сибиряка, его слова очень подействовали. И позже, в самые мрачные часы, я не раз вспоминал о них, обращался к ним, словно к спасительному талисману, чтобы выжить.


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:46:47 MSK
Google