Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Суд идет!»

В 1964-м в издательстве «Жазушы» вышла повесть «В памяти остается всё», написанная Ильей Назаровым в соавторстве с журналистом Вениамином Лариным. В 1976-м в №№ 5 и 6 журнала «Простор» напечатали ее продолжение – «Суд идет!». Она также написана от лица моего отца на основе впечатлений от его поездок в Германию на следствие и суд над нацистским преступником Антоном Ганцом – бывшим комендантом концлагеря Эбензее.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    

«Суд идет!» (6)


...Каждое утро в штайнбрух опускались по лестнице живые скелеты, а оттуда многих выносили на руках и складывали в штабеля возле крематория. Мучительно долго тянулся день. И о каждом можно рассказывать часами. Это были лагерные будни. Но в памяти сохранились и такие события, перед которыми бледнела будничная вереница часов.

После работы, проглотив порцию колючего эрзац-хлеба и миску вонючей баланды, мы укладывались спать. Сон – это, казалось, то единственное, чего эсэсовцы не могли заменить на эрзац. Но и ночь спокойно провести удавалось редко. Только барак начнет засыпать, как раздается дикая команда:

– Вставать! Строиться!

И, полусонные, мы выскакиваем на улицу. Перед застывшими рядами появляется блоковой.

– Полосы простригать. Приготовьте чугун ы свои!

Полосу в волосах простригали от лба через затылок до шеи. Регулярно ее подновляли. И вот триста обитателей барака становятся в очередь к «парихмахеру». Моросит дождь, все жмутся друг к другу. Песледние попадают в барак к полуночи, а то и перед утром. На следующий день мы не досчитывались двух-трех товарищей.

Но самой страшной была проверка чистоты ног. Производилась она обычно в полночь.

– Ноги показывать! – от этого крика эсэсовца или блокового просыпался моментально весь барак, и с каждого яруса кроватей вытягивались худые, покрытые ссадинами (ноги. Эсэсовцы двигались вдоль прохода, освещая кровати электрическими фонариками.

– Ауф! – это кому-то приказывали вставать. Набрав два-три десятка узников с «грязными ногами», эсэсовцы вели их в умывальню.

– Раздеться! – и на головы несчастных пускали ледяную воду. Обреченных оставляли в умывальне до утра. Многие умирали там же. В лагере, кроме слов «убили», «застрелили», «повесили», существовало и страшное – «замыли».

...Это произошло вечером, в конце рабочего дня. Часовой позвал русского узника.

– Видишь на камне сверток?

– Да... да...

– Это хлеб. Мой остался. Иди возьми себе.

Изнуренному голодом трудно отказаться, и, превозмогая слабость, узник торопливо пошел к камню. Эсэсовец издевательски закричал:

– Стой! Бежать задумал?! – и выстрелил несчастному в ногу. Тот побледнел и, скорчившись, упал на полдороге. К нему подскочили эсэсовцы, стали бить прикладами.

– Больше не побежишь!

– Веревку русской свинье надо!

А на вечерней проверке лагерфюрер приказал:

– Всем расходиться по баракам! Остаться здесь только русским!

Нас осталось человек семьсот.

– Сегодня один русский пытался бежать. Но часовой вовремя заметил его! Сейчас вы сами должны с ним расправиться. В противном случае будут наказаны все! Вот он!

В ворота ввели заключенного. Лицо окровавлено, руки висят, как плети, правая нога волочится. Его поставили метрах в десяти от первого ряда.

– Вот он бандит, который хотел убежать! Убейте его – и пойдете в бараки, – лагерфюрер смотрит на нас исподлобья. Ждет. Но проходит несколько минут – ни один из заключенных не шелохнулся.

– Ну?! Я жду! – злобно кричит лагерфюрер.

– Братцы! – на голос раненого узники все приподняли головы.– Это провокация! Не верьте гадам!

К нему бросились эсэсовцы. Сбили с ног. Лагерфюрер выхватил пистолет и в упор выстрелил в упавшего узника.

Прибывшие в Гузен советские военнопленные (окт. 1941)
Источник: Bundesarchiv, Bild 192-360 / CC-BY-SA

Концлагерь Гузен Эти слова меня обожгли. Я невольно оглянулся. Подсудимый сидел теперь позади и левее меня. Только сейчас я увидел, что по обе стороны от него на первых диванах сидят полицейские. И это Антон Ганц?! Я мог находиться с ним за одним столом, ехать в одном купе, но никогда не узнал бы в нем того тупого, высокомерного нацистского офицера. В кресле сидел, скрестив руки на животе, обрюзгший старик. Я оглядывался на него снова и снова, постепенно в обличии оплывшего и замершего в ангельской позе существа стали проглядывать знакомые черточки. Прежде всего, не изменились глаза – неподвижные и стеклянные. В них нет жизни, они будто остановились. И в былые времена глаза у него стекленели, превращаясь в никого и ничего не видящие серые прорези в черепе. Над глазами низкий лоб, увенчанный (как тогда) волосами под «ежика волос. Только они поседели да поредели. Вот и всё, что было для меня в нем знакомо.

– Начинайте! – скомандовал палач. И головорезы начали экзекуцию, о которой помнят все обитатели Гузена (тоже филиала Маутхаузена).

– Бегом!

– Гусиным шагом!

– Ложись! Катись направо! Катись налево!

– Встать! Бегом!

– Гусиным шагом!

Проходит час, другой. На площади появилась смертная команда (тодкоманда). Телега, которую они возят, переполняется трупами. Из трубы крематория валит дым, опускаясь вниз и расстилаясь под нашими ногами. Перед глазами зеленые круги. А эсэсовец, которого в лагере знали под кличкой Душитель, не перестает командовать:

– Ложись! Вставай! Бегом!

В десять вечера снова появляется лагерфюрер и цинично заявляет:

– Вы могли избежать этого наказания. Теперь такой возможности нет. Сами виноваты, – и, обернувшись к эсэсовцам, рявкает:– Продолжать!

И снова в ушах тенорок Душителя.

В двенадцать часов ночи экзекуцию приостановили. Нас оставили в строю на площади до утра. К этому времени погибло более пятидесяти человек. К утру увезли еще восьмерых.

Утром перед построением всего лагеря нас отпустили по баракам.

– Все на работу, а русские останутся в лагере, – прохрипел заспанный рапортфюрер. – Им это понравилось. Мы решили продлить удовольствие.

В бараке нас окружили чехи, поляки, югославы, немцы, французы, болгары. У многих на глазах слезы. И вот в те минуты со мной случилось то, о чем я не мог даже мечтать. В наш барак вошли двое моих друзей – испанский коммунист Мигуло Мигуэль и польский профессор Лготак. Они отвели меня в сторону, Мигуэль достал из под полы концлагерную куртку с латинской буквой «Р» – поляк.

– Надевай, – сказал Лготак. – Когда будут строить рабочие команды, станешь рядом с Мигуэлем.

– Откуда у вас куртка?

– Надевай. Сегодня умер товарищ. Сняли с него, он не обидится...

Подошел Медведев.

– Одевайся быстрее. Может, останешься жив, хоть о нас расскажешь...

– А как же вы?

– Не горюй. И мы попробуем выдержать, голыми руками не возьмут!

Вскоре подошли Ребриев и Глазистов. Они еще раз напомнили мне свои адреса: «В случае чего, сообщи». Когда раздалась команда строиться, мы обнялись.

– Прощай, – сказал Ребриев, – старайся жить. Не умирай! – он крепко, до хруста пожал мне руку. Глазистов обнял, поцеловал меня и, не сказав ни слова, побежал к своим. У лагерных ворот меня встретил Мигуэль.

– Говори только по-польски, – предупредил он тихо, – а то и тут всякие попадаются.

Мы работали на возвышении, с которого было видно все происходящее на площади, в центре лагеря.

– Как твои друзья? – то и дело спрашивал Мигуэль. Сам он, близоруко щурясь, ничего не видел.

– Пока держатся, – отвечал я.

Облако пыли двигалось в центре лагеря. Показалась тодкоманда со своей телегой. Из-за дальности и пыли, которая висела в воздухе, ничего не разобрать. Когда нас привели в лагерь, я сразу же кинулся в барак. У койки стоял Медведев. Мы радостно обнялись.

– Ты думаешь, меня так просто убить? – Медведев еще шутил. – Бери свою порцию, – он подал хлеб. – Ты знаешь, сегодня я их обманул: мимо нас проходила команда узников, я незаметно пристроился к ней. Прошел с ними в барак, забрался под кровать и пролежал. Сейчас только вылез.

Экзекуция продолжалась четыре дня. Иван спасался под кроватью. Только в последний день его обнаружил узник, подметавший барак. Бандит в прошлом, он немало предал и тут. Выдал он и Медведева. Вечером, после пересчета, его били палками посередине площади. Иван не издал ни одного звука. Когда кончили бить, он встал, поправил на себе одежду и медленно пошел к бараку.

Почти пятьсот русских унесла в крематорий экзекуция. В лагере нас остались единицы.

Секрет этого зверства раскрыл наш товарищ, убиравший квартиру лагерфюрера: оказывается, он получил письмо с фронта. Еще не дочитав до конца, эсэсовец закричал:

– Проклятие!

Забеспокоилась жена:

– Что случилось? Не волнуйся так.

– Русские убили его! Они дорого заплатят, я покажу им, сколько он стоит!

Узник точно не расслышал, о ком шла речь: не то о брате, не то о друге или каком-то родственнике. О ком бы ни печалился лагерфюрер – неважно, но он совершил страшное злодеяние. Кто он, этот зверь, где он сейчас!?

В Гузене я видел лагерфюрера лишь издалека. Почему-то запомнилась фамилия Зайдлер. Однако, спустя некоторое время, мне стало казаться, что фашист носил другую фамилию. Позднее, когда я увидел Ганца, я почему-то невольно стал представлять его тем гузенским лагерфюрером.

За восемь месяцев из Гузена не вывезли ни одного человека. Начался сорок четвертый, и в феврале лагерь облетела новость: готовится транспорт. Через неделю пять тысяч человек погрузили в товарные вагоны. Узник-поляк Орловский, которому в каменоломне оторвало ногу и которого чудом спасли заключенные врачи, ходил на костылях по баракам перед отъездом, прощался с друзьями:

– Это неспроста, братцы, видать туго Гитлеру, рабочая сила понадобилась. Транспорт из Гузена – это все равно, что с того света приехать на экспрессе.

Мы попали в этот транспорт. Ночью поезд остановился в степи. За стенами вагона слышатся взволнованные голоса эсэсовцев. В небе гул самолетов. Он то приближается, то удаляется. – Кажется, Гитлером тут не пахнет, – говорит Ребриев.

– Да, похоже,– соглашается Глазистов.

Вскоре раздались глухие взрывы. Мы притихли. Примолкли и эсэсовцы, снаружи ни одного голоса. Взрывная волна почувствовалась даже в вагоне.

– Видно, наши! – обрадовался Медведев. Он вскочил, обнял Михаила, Глазистова, меня.

– Поддают хорошо, так и надо! – радовались в вагоне.

Пришли в себя и за стенами вагона: оттуда раздался крик и стук прикладом:

– Заткните глотки! Стрелять буду!

– Догадывается, шельма, о чем толкуем, – зашептал Иван. – Видите, какая культура: предупреждать стал.

От радости, что наши близко, что все это скоро кончится, вытирая слезы, Глазистов зашептал:

– Деликатными гады становятся. Скоро разрешение станут просить: «Товарищ Медведев, можно вас убить?» «Товарищ Назаренко, разрешите вас выпороть?»

Когда взрывы прекратились, поезд двинулся. А на рассвете нас высадили и повели в какой-то большой населенный пункт.

– Винернойштадт, – сказал впереди идущий австриец, – до войны я бывал здесь.

– Значит, придется работать на каком-то заводе? – высказал я предположение.

– Скорее всего так, – согласился он.

Цех завода «Раксверке», на котором работали
узники лагеря Винернойштадт

Концлагерь Винернойштадт
Остановились перед большим бараком – цехом завода. К встрече все приготовлено: пристроенные к цеху двухэтажные бараки огорожены колючей проволокой. Нас предупреждают, что по ней идет ток высокого напряжения. В воротах эсэсовцы пересчитали прибывших и распределили по баракам – на каждый по тысяче. Целый день мы носили и устанавливали трехэтажные кровати, набивали деревянными стружками подушки и матрацы.

Мы с Иваном Медведевым расположились на третьем этаже, под самым потолком. Заложив руки за голову, я лежал на спине. Молчали. Потом я случайно потянул за соломинку, торчавшую с потолка, и на меня упал комочек глины.

– Что это? – встрепенулся Иван.

– Кажется, прессованные деревянные стружки.

Иван перелез на мою кровать, ковырнул потолок.

– Конечно, стружки и глина. Ноготь легко берет. Дыру можно проломать голыми руками.– Иван многозначительно глянул на меня.– Соображаешь?

– Кое-что.

– Завтра поведут на работу, посмотрим, есть ли колючая проволока с этой стороны барака. – Мы слезли на пол, разыскали Ребриева и Глазистова. Выслушав нас, Михаил Ребриев сказал:

– Неплохо бы найти в компаньоны югослава: до них отсюда, говорят, рукой подать.

- А там к партизанам.

– У меня есть один на примете, – припомнил Медведев, – кажется, неплохой парень. Хорошо говорит по-русски. Завтра с ним побалакаем.

Утром привели в цех. Поручили изготавливать железобетонные плиты для перекрытий. Медведев не раз выглядывал в окно и удостоверился: охрана и колючая проволока были только с одной стороны. Значит, выйдя на крышу цеха, можно опуститься на землю и очутиться на свободе. В умывальной после работы он сообщил:

– Говорил с югославом – он согласен. Я сказал, что вы офицеры Советской Армии. Он обрадовался.

Вечером встретились с югославом и договорились бежать через три дня, в субботу. В последнюю ночь решили выламывать в потолке дыру. Но на следующее утро все наши планы рухнули. В ту ночь точно так же, как собирались мы, из лагеря скрылись двое. В барак ворвались эсэсовцы.

– Встать! Строиться! – закричал Клыкастый. – Может быть, скажете – кто еще хочет бежать?

О происшедшем молниеносно узнали все. Эсэсовцы злобно оглядывали узников. В восемь часов утра нас увели на работу. А вечером, как всегда после пересчета, ждали команду: «Разойтись!», но ее не давали. Что это? Перед строем появились эсэсовцы и наш проводник – югослав. Группа остановилась около Медведева, и предатель указал на него пальцем. Трое эсэсовцев грубо вытолкнули Ивана к стенке.

Потом югослав также ткнул пальцем и на меня, Ребриева, Глазистова, Макаренко. И – о ужас! – показал на мальчика, которому было не больше четырнадцати-пятнадцати лет и которого никто из нас раньше не видел. Его тоже вышвырнули из ряда.

– Все? – рычит эсэсовец.

– Все, – отвечает югослав.

– Предатель, – шепчет Михаил, – шкурник...

– Виноват, братва, – хмуро кается Медведев, – виноват, я его отыскал. Поверил подлецу, простите...

Всех отпустили по баракам, а нас привели в вещевой склад. В углу маленький столик. На нем бутылка с вином, колода игральных карт, хлеб, мясо. Нас поставили лицами к стене.

Слышим, Клыкастый у кого-то спрашивает:

– Сыграем?

– Да, пожалуй, – отвечают ему. Начинают играть в карты, пьют вино, громко смеются. Видимо, кого-то ждут. И вдруг голос:

– Начнем?

– Кругом! – пьяно рявкает кто-то.

Мы поворачиваемся.

– Куда хотели бежать?– спрашивает Душитель.– А?! – он достает пистолет и тычет стволом в наши лица. – Куда, а? – Произошла какая-то ошибка, – не отрывая глаз от Душителя, говорит Медведев.

– Что?! Что ты каркаешь, бандит?!

Приводят переводчика, и Медведев еще увереннее говорит ему:

– Очевидно, произошла ошибка. Мы ничего не знаем и с югославом ни о чем не договаривались.

«Хорошо, что операцию с потолком отложили на самый последний момент», – у каждого в ту минуту на уме.

– Ха-ха, ошибка, сейчас вы ее узнаете, – надменно смеется фашист. А другой, показывая, как затягивают петлю на шее, добавляет:

– Маму, папу не увидите и во сне. Капут. Поняли?

Ребриеву, который стоит ближе всех к ним, приказывают лечь на скамейку. Клыкастый берет палку и замахивается. После нескольких ударов к нему подскакивает молодой эсэсовец. Он выхватывает палку отводит ее далеко назад, ударяет с прискоком и поворачивается вполоборота на одной ноге. Кровь алыми полосами выступает на спине. Он победно смотрит на Клыкастого:

– Видел?! – и снова размахивается.

Нас отпустили еле живых. Мальчик, которого Иван, державшийся лучше всех нас, проводил до барака, плакал навзрыд. На наших кроватях лежат пайки хлеба, в мисках – холодная жижа. Стоя перекусываем – никто не может ни лежать, ни сидеть. Всю ночь простояли, облокотившись о кровати. Иван разговаривал сам с собой:

– Как же это я с югославом?! Ничего, ребята, переживем! Вы простите мне. Хотел, как лучше, а получилось... Как это я, идиот!

Илья Назаров и Иван Медведев (справа)
Уральск (1961 или 1962 г.)

Илья Назаров и Иван Медведев Утром, как и всех, нас увели в цех, а вечером снова пытка на вещевом складе. На этот раз эсэсовцы особенно старались. Изощренно издевались над Медведевым. Били его не на скамейке, как нас, а на столе от швейной машины. Положили его поперек, ноги привязали веревкой к шее. На бледном суровом лице выступил пот. Но эсэсовцы не добились от Ивана ни стона, ни крика.

Когда потемнело, нас выстроили посередине склада, каждому на шею одели петлю, а концы веревок зацепили за крючки в потолке. Петли подтянули так, что стоять можно было только на носках. Все ушли, оставив одного на карауле.

Ноги немели, но стоило чуть опуститься, как веревка начинала сдавливать. Время от времени, ухватившись за веревки, мы подтягивались, чтобы дать отдых ногам. Каждый понимал, что это последние минуты жизни.

– Не могу, дядька, – простонал мальчик.

– Держись, держись, малый, – повиснув на руках, ответил Глазистов.

– Вот так берись рукой, – советовал Иван.

– Что за разговор?! Молчать! – закричал фашист.

Мальчик не удержался. Ноги у него подкосились. Он попытался встать, дернулся и повис. Эсэсовец даже не пошевелился.

– Малый, малый, что же ты?!

Но малый уже ничего не слышал.

На третий день, перед очередной пыткой, Медведев снова обратился к рапортфюреру:

– Я прошу выслушать.

Опять привели переводчика.

– Мы не знаем, за что нас бьют, – сказал ему Иван.

– Вы хотите сказать, что не собирались бежать? – спросил рапортфюрер.

– Да, не собирались, – твердо сказал Иван. – Даже не думали. За что избивают нас?

– Того сюда! – приказал рапортфюрер.

Привели югослава, и, пряча глаза, он пробормотал:

– Да, да, господин рапортфюрер, они собирались. Иван, – он показал на Медведева, – сказал, что среди них два советских лейтенанта.

А переводчик-поляк перевел его слова так:

– Югослав говорит, что однажды он подслушал, как вон тот Иван и двое русских говорили о каком-то побеге.

– Что вы скажете теперь, дорогой мой друг? – эсэсовец, прищурив правый глаз, смотрел на Медведева.

– Я ничего не понимаю, – Иван невозмутимо обратился к переводчику, – о каком побеге он говорит. Прошу выслушать меня.

– Пусть говорит, – разрешил рапортфюрер.

– Этот, – Медведев посмотрел предателю в глаза, и тот не выдержал взгляда, опустил голову, – должен мне сигареты. Больше десяти дней не отдает. Я с него потребовал и пригрозил: зажилит – получит по шее. Он с перепугу и наклеветал...

– Это правда? – эсэсовец угрожающе посмотрел на югослава.

– Нет, – плаксиво отказался предатель, – нет, я говорил вам правду...

– Признавайся, подлец, – зло твердил Медведев.

– Что он сказал? – спросил эсэсовец переводчика.

– Он просит югослава признаться. Говорит, что после этого не будут напрасно бить.

– До прихода лагерфюрера прекратить пытки, – распорядился рапортфюрер.

Но нас все-таки еще допрашивали и били два вечера. Наконец, пришел лагерфюрер Антон Ганц. Мне показалось – и на допросе в Мемингене я сказал об этом, что Ганц был тем, по чьему распоряжению уничтожали русских в Гузене. Точно подтвердить это я, конечно, не мог и поэтому спросил следователя, не был ли Ганц там комендантом или помощником.

– Мне это неизвестно, – ответил следователь.

– Нельзя ли навести об этом справки?

– А зачем? – изумился следователь. – Материалов и по Эбензее предостаточно, чтобы приговорить его к высшей мере...

...Войдя в вещевой склад, Ганц грозным металлическим голосом рявкнул:

– Кто тут хотел со мной объясниться?

Его остекленелые глаза цепко ощупали нас. Медведев шагнул ему навстречу, чтобы объяснить что к чему. Но Ганц со словами: «Прочь, проклятая свинья!» – пнул его в живот. Скорчившись, Иван упал. Эсэсовцы оттащили его в сторону.

Ганц, отказавшись сесть на предложенный стул, гневно проговорил:

– Долго я буду ждать?!

Оправившись от удара, Медведев через переводчика повторил историю с сигаретами. Антон Ганц что-то бросил эсэсовцам и, хлопнув прутом по голенищу, вышел. Нас отпустили.

Знакомые и незнакомые чехи и поляки в один голос показывали, что югослав действительно брал сигареты у многих и никому не отдавал. Некоторые клялись, что собственными ушами слышали, а глазами видели, как Медведев требовал долг, как он пригрозил югославу.

– Лгите, хлопцы, – говорил поляк Янек, – пусть русские останутся живыми.

Нас больше не били. Но в знак особой неблагонадежности на спинах наших курток нарисовали круги. Человек с таким кругом считался обреченным. Его мог убить эсэсовец в любое время. Живыми из таких оставались только те, кому удавалось заменить одежду.

Михаил Глазистов не выдержал пыток и слег. Узники приносили ему хлеб и маргарин, но больной от всего отказывался. У него заострился нос, выступили скулы. Русые волнистые волосы поблекли. С каждым днем он таял. Мы знали его как спокойного, чуть медлительного человека, и сейчас он был таким же. Он почти не говорил, не стонал и не жаловался. Через неделю Михаил скончался.

...На следствии по делу Ганца я рассказал об этом инциденте. Следователь записал в протокол мои показания о мальчике, задохнувшемся в петле, о кончине Глазистого, о том, что нас зверски били. А то, что Ганц разговаривал с нами, он не стал фиксировать.

– Получается, что вас не убили, потому, что Антон Ганц, по-видимому, приказал получше разобраться. Однако два человека погибли от избиений, которые проводились, конечно, по его приказу. Он виновник в избиениях и в смерти советского мальчика и советского гражданина. Это мы и зафиксируем в протоколе.

Этот случай был единственным не эбензеевским, который рассмотрел данный судебный процесс.


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:46:49 MSK
Google