Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Суд идет!»

В 1964-м в издательстве «Жазушы» вышла повесть «В памяти остается всё», написанная Ильей Назаровым в соавторстве с журналистом Вениамином Лариным. В 1976-м в №№ 5 и 6 журнала «Простор» напечатали ее продолжение – «Суд идет!». Она также написана от лица моего отца на основе впечатлений от его поездок в Германию на следствие и суд над нацистским преступником Антоном Ганцом – бывшим комендантом концлагеря Эбензее.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    

«Суд идет!» (7)


Вскоре, чтобы спасти от верной смерти (круги на куртках ежеминутно дразнили эсэсовцев, а заменить одежду было нельзя), нас отправили в соседний лагерь, а потом спешно переправили в Эбензее. В этот лагерь везли заключенных со всех концов Германии. Здесь встречались узники Освенцима, Дахау, Бухенвальда, Маутхаузена.

– Ну, братцы, видать, скоро им конец, – рассказывал поляк, только что приехавший с очередным транспортом. – Ехали на машинах возле железной дороги. Везде рельсы стоят дугой. Не успевают после бомбежки поправлять.

Прибывших переодевали и сразу же отправляли на работу. Над лагерем возвышались отвесные скалы. Днем и ночью гудели буровые станки, раздавались взрывы. Строили штольни, в которых намеревались укрыть завод по выпуску какого-то сверхсекретного оружия.

– Лёс! Лес! Лёс!

– Шнель, шнель, шмель!

Кричали эсэсовцы, инженеры и мастера из вольнонаемных. Вместе с узниками тут работало и много гражданских. Надо сказать, что многие из них к нам относились неплохо, даже помогали больным и обессилевшим.

Концлагерь Эбензее
Концлагерь Эбензее Лагерь облетела весть: приехал новый комендант. Для встречи его нас выстроили на аппельплаце. И когда лагерфюрер поднялся на подготовленную для него трибуну, мы признали в нем своего старого знакомого Антона Ганца. Видно, был он у высшего начальства в особой чести. Не случайно прислали сюда отъявленного бандрта и садиста. Ганц с трибуны сказал:

– Отныне от работы уклоняться строжайше запрещаю! Всем помнить: в лагере только две категории узников – живые и мертвые. Никаких больных!

После небольшой паузы закончил:

– Завтра все живые на работу!

Он сошел с трибуны, взял из рук эсэсовца поводок пса, с которым не расставался, и пошел в сторону ворот.

Назавтра в штайбрух понесли, поволокли сотни больных, изможденных, в которых чудом теплилась жизнь. И так стало повторяться каждый день. И каждый день узники сотнями умирали прямо в каменоломнях.

Приказ Антона Ганца выполнялся неукоснительно. По эсэсовским документам, которые перехватили и сохранили руководители эбензеевского подполья Драгомир Барта и Винько Бернот, в лагере за январь 1945 года умерло 705 человек, за февраль – 1852, за апрель – 4547.

...За несколько дней до окончания войны Антон Ганц решил замести следы – уничтожить всех оставшихся узников. На работу уже никого не водили. Чувствовалось, что «победители» растерялись.

Утром в наш барак забежал Иван Николаевич Соколов, отозвал меня и сказал:

– Эсэсовцы задумали уничтожить весь лагерь. Они решили объявить ложную тревогу, загнать нас в штольни и взорвать. Там все заминировано. Учти, ты назначен одним из командиров. Жди нашего сигнала, – Иван Николаевич похлопал меня по плечу, ободряюще улыбнулся: – Смелее, друг, не теряйся, сейчас все зависит от нас самих!

Он крепко пожал руку и вышел. Видимо, в последнее время им, руководителям подполья, было еще труднее. С Бартой, несмотря на свободные дни, мы больше не философствовали. Осунувшийся, с горящими глазами, он редко показывался на людях. Соколов тоже похудел, стал беспокойным, все куда-то торопился.

Тогда я о многом только догадывался. А французский писатель коммунист Жан Лаффит (я помню его – коренастого и гордого человека с чуть подпрыгивающей походкой, от которого все мы ждали непременно добрых вестей с воли) в своей книге «Живые борются» написал, что в эти дни был создан «...единый штаб, охватывающий различные национальное группы. Начальником штаба стал Иван, в прошлом командир Красной Армии, его помощники – чешский и югославский офицеры.

С помощью Барты Ивана перевели в команду Вилли. Благодаря ловкой подделке документов, лагерное начальство и не подозревало, кто такой на самом деле Иван. Он значится в списках мертвых, а в бараке живет под именем другого русского, умершего год назад.

Шарж Соколова работы узника Милоша Баича
Владимир Соколов
Иван – необыкновенный человек. Очень мягкий, приветливый, он пользуется авторитетом среди своих соотечественников. Глядя на него, никто и не подумает, что это опытный военный. Однако Иван блестяще знает положение в лагере. Он изучил все возможности и варианты выступления. Мы с Борцем и Бартой полностью доверили ему руководство будущей боевой операцией». Этим Иваном и был наш полковник Иван Николаевич Соколов.

Действительно, дня через два в лагере объявили воздушную тревогу. Раздалась команда:

– Быстро строиться!

Эсэсовцы выгнали заключенных на площадь. На свое обычное место в сопровождении около сотни эсэсовцев вышел Антон Ганц.

– Смотри, какая охрана, – пронеслось по рядам.

– Боится, собака, что живым в крематорий бросим.

Из строя вызвали переводчиков.

– Господа! – начал Антон Ганц, и обращение это вызвало гул изумления: так узников никто и никогда не называл...

– Господа! Только что сообщили, что к нам приближаются самолеты противника.

Во имя спасения ваших жизней, во имя ваших жен, детей, матерей и отцов предлагаем укрыться в штольни... Мы гарантируем вам жизнь!

Какое кощунство! В последние секунды! И мы все об этом знаем!

– Нет!

– Найн!

– Но! – загудела площадь, и этот неистовый гул шестнадцатитысячной разноязыкой толпы, слившийся в одно решительное «нет!», заглушил слова лагерфюрера. Он застыл на мгновение с отведенной в сторону штолен рукой. Затем резко повернулся и скрылся за воротами. Вслед за ним убежали и эсэсовцы. Заключенные ринулись к баракам, стали вооружаться камнями, палками, кирпичами. Зная, что фашисты могут открыть огонь со сторожевых башен, узники прятались в углублениях между бараками, возле фундаментов.

На второй день после этого «митинга» итальянцы первыми обнаружили в пятой штольне, куда пытался Ганц загнать всех узников, паровоз, топка которого была наглухо забита взрывчаткой. Позднее комиссия специалистов установила, что там было заготовлено такое количество взрывчатки, которого было достаточно для разрушения, по крайней мере, десяти туннелей.

Но произошло то, о чем мы не могли и подумать: на сторожевых башнях один за другим стали появляться австрийские солдаты-старики. Они недоуменно смотрели на все происходящее в лагере.

– Кто вы такие? – кричали им заключенные. – Бросайте оружие и уходите, если вы честные люди!

«Старички» на виду у всех сгрудились, посовещались и действительно побросали к нам винтовки. Это случилось неожиданно и быстро. Сторожевые башни опустели. А площадь снова загудела.

Мы целовались. Прыгали и кричали от радости. Даже больные, по многу недель не поднимавшиеся с постелей, выползли из бараков*


*Согласно поверочному списку на 5 мая 1945 года из общего числа заключенных в Эбензее 16650 человек 7566 было больных.

Над толпой взлетели шапки, полосатые робы...

«Кубический» портрет Драгомиры
Барты работы узника Милоша Баича

Драгомир Барта ...Драгош Барта вышел из зала заседаний суда еще более измученным.

– Как? – спросил я.

– А, – махнул он рукой и с трудом улыбнулся, – он меня не узнал. Говорит: никогда не видел, не встречался.

– Он и не смотрел на тебя, – сказала Вера, – голову по требованию судьи повернул, а глаза были направлены в потолок.

– Черт с ним! – снова махнул рукой Драгош. – Его все равно осудят, жаль только, смертной казни у них нет.

– Они предусмотрительно отменили ее после войны, – сказала Вера, – понимали, чем это будет пахнуть. Американцы ведь не возражали ни в чем.

– У тебя есть еще время? – спросил Драгош.

– Через час отходит поезд в Мюнхен. Отставать нельзя: рано утром вылетаю в Вену.

– Ну, пойдем пообедаем и попрощаемся.

Перед выходом из здания работник суда предложил двух полицейских для сопровождения до Мюнхена.

– Никаких полицейских, – решительно возразил переводчик, – это только привлечет к нам внимание.

Мы зашли в ближайшее кафе, пообедали, вспомнили о пережитом.

– Видишь, Илья, как здорово, – сказал Драгош, – мы судим Антона Ганца!

– А почему после освобождения все говорили, что узники его растерзали или даже живым бросили в крематорий?

– Представь себе, – ответил Драгош Барта, – этот тупой баварец сам сочинил такую легенду.

– Как?

– Очень просто: зашел к нескольким жителям в местечке Эбензее, рассказал, что в горах был лагерь, что его освободили, а коменданта узники сожгли, вот и пошло!

Мы обнялись.

– Теперь уж, видно, больше не свидимся, – сказал с грустью Барта. – Годы, да и здоровье вот подводит...

– А я уверен, что встретимся, еще не раз, обязательно!

На следующее утро я улетел из Мюнхена. Газеты и радио сообщили о возвращении самолета ФРГ, похищенного два дня назад арабами.

Переводчик приехал меня проводить.

– Я буду беспокоиться, – сказал он, – вдруг вместо Москвы вам придется приземляться где-нибудь в Турции.

– Не каждый день похищают самолеты, – ответил я, – доберусь до дому. Спасибо вам, вы много поработали.

– Мне это доставляло удовольствие.

А после небольшой паузы неожиданно добавил:

– Я ведь не совсем чужой для России человек. Мой дядя был вашим крупным ученым. По иронии судьбы, он, будучи немцем, погиб от немцев во время ленинградской блокады.

– А родились вы в России?

– Нет, родился я в Германии, дядя уехал еще до революции в Россию. У него не было своих детей, он удочерил мою старшую сестру, взял ее с собой. Я совсем ее . не знаю. Вот так. – Он улыбнулся. Мне надо было идти на посадку. Мы пожали друг другу руки. На его глазах блеснули слезы.

– Я всегда рад встрече с русскими, – были его последние слова. Он так и остался для меня во многом загадкой, этот семидесятилетний немец.

Перед посадкой пассажиров трижды обыскали. Самолет набирал высоту, я смотрел в окно: Мюнхен опускался все ниже и ниже.

Суд над Ганцем продолжался еще несколько месяцев. Свидетели приезжали и, дав показания, уезжали. Двое были аж из Австралии, где они живут, переехав из Европы. Не знаю, повторялись ли угрозы провокаторов, но через полгода мне прислали письмо из прокуратуры Меммингема, в котором сообщили, что убийца осужден к высшей мере наказания – пожизненному заключению.

Я не испытал чувства радости и облегчения: очень незначительной показалась расплата злодея за содеянное. Однако она не могла не вызвать и чувства некоторого удовлетворения самим фактом свершившегося возмездия, тем более, что известны случаи, когда провокаторам в ФРГ удавалось запугать свидетелей и они отказывались давать показания, срывая процессы над фашистскими преступниками.

Вернувшись в Алма-Ату, приступил к работе. Острота вновь оживших воспоминаний стала притупляться. Но ужасы пережитого никогда не исчезают из памяти, каждый бывший узник вспоминает о них очень часто в своей повседневной жизни. Выходишь из дому осенью в туманное, дождливое утро, и в памяти невольно всплывает аппельплац, на котором приходилось простаивать под дождем часами; спускаешься с горы – перед глазами 186 ступеней маутхаузенской лестницы в каменоломню и лица еле переставляющих по ней ноги изможденных, обреченных на смерть людей; видишь первую весеннюю зелень и не можешь избавиться от воспоминания о том, как в Гузене эсэсовец, стоявший на сторожевой вышке, застрелил французского мальчика, который у колючей проволоки начал рвать и есть первую появившуюся травку; видишь оркестрантов на улице, и вспоминается жуткая процессия в Маутхаузене: узника везут на телеге к виселице, а сзади заключенные музыканты по приказу эсэсовцев исполняют мелодию «Все птички снова здесь»; садишься за стол, а в памяти оживает невероятное: однажды в эбензеевском лагере старший нашего барака не досчитался одного мертвого. Его нашли в другом бараке «сидящим на кровати». Как выяснилось потом, живой ночью украл и перенес труп, чтобы утром получить на него лишнюю порцию баланды. А в двадцать шестом бараке раз нашли умершего венгра, у которого отрезали части тела: кто-то от голода стал людоедом.

Когда вижу на улице крупного дога, мое сердце сжимается при воспоминании о страшной смерти восемнадцатилетнего итальянца Веронези Даниело. Он бежал из эбензеевского лагеря. Особые эсэсовские патрули поймали его, долго пытали и, наконец, комендант лагеря натравил на него собаку по кличке Лорд. Бедный Даниело судорожно защищался и целый час просительно кричал: «Жалость, командир, жалость, командир». Собака разорвала его.

– О боже! – восклицал потом узник – католический пастор. – Не допусти, чтобы мать узнала о такой смерти своего сына.

Время не властно вытравить из памяти ужасы фашистских лагерей. Оно помогает лишь привыкнуть к воспоминаниям о них.


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:46:50 MSK
Google