Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Суд идет!»

В 1964-м в издательстве «Жазушы» вышла повесть «В памяти остается всё», написанная Ильей Назаровым в соавторстве с журналистом Вениамином Лариным. В 1976-м в №№ 5 и 6 журнала «Простор» напечатали ее продолжение – «Суд идет!». Она также написана от лица моего отца на основе впечатлений от его поездок в Германию на следствие и суд над нацистским преступником Антоном Ганцом – бывшим комендантом концлагеря Эбензее.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    

«Суд идет!» (8)


Наступила весна семьдесят четвертого. Накануне Дня Победы наш институт иностранных языков принимал группу ветеранов-антифашистов из ГДР. Я был в числе организаторов встречи. В назначенное время автобус с гостями остановился на площадке перед зданием института. Немецкие товарищи пожимали нам руки, радостно улыбались. И вдруг, еще издали, я заметил знакомое лицо. Ему за шестьдесят. Когда человек подал мне руку, я увидел на ней номер, какой выкалывали узникам Освенцима. Я не был там, но почему же лицо мне так знакомо?

Неожиданная встреча с Гансом Шпиккером
Илья Назаров и Ганс Шпиккер
– Вы в Освенциме?

– Да, – удивленно посмотрел он на меня, – вы там были?

– Нет, я в Маутхаузене...

– В Маутхаузене? – он бросился меня обнимать. – Я ведь в Эбензее в последние месяцы войны находился. Нацисты перевезли нас, когда Советская Армия приближалась к Освенциму...

– И я в то же время там был.

Мы обнимались, а стоявшие вокруг нас не могли понять, в чем дело.

– Знакомый? – спросил кто-то.

– Да, родственник.

– Вот это встреча!

– Не ожидали, конечно!

Ганс Шпиккер – так звали моего знакомого по заключению – вытер слезы, не мог их сдержать и я.

– Вот уж действительно мир тесен! – воскликнул стоявший рядом другой член немецкой делегации Руди Липман. – Через столько-то лет, через столько тысяч километров!

Илья Назаров и Ганс Шпиккер
Илья Назаров и Ганс Шпиккер А мы с Гансом смотрели друг на друга, и в памяти ожил день освобождения – пятое мая сорок пятого года. Еле стоявшие на ногах узники окружили зашедшие в лагерь американские танкетки. Многие самостоятельно не могли держаться на ногах, и их поддерживали товарищи, оказавшиеся посильнее. Один, буквально высохший мальчик, висел па руках взрослых.

– Тут и детей держали? – удивленно спросил американский солдат.

Этим мальчиком и был Ганс Шпиккер. Ему тогда перевалило за тридцать. Но маленький рост и страшное истощение сделали его похожим на подростка. И вот он сейчас, несмотря на шестьдесят шесть лет, бодро улыбается и беспрерывно повторяет:

– Чудесно! Чудесно!

После кратких взаимных приветствий и осмотра кабинетов ректор Нурумбек Джандильдинович пригласил гостей на концерт самодеятельности. Среди артистов довелось быть и мне – я исполнил три русские народные песни на балалайке. Шпиккер горячо аплодировал. А я со сцены смотрел в зал и видел только его глаза. В них были неподдельная искренность и радость, вызванная, конечно, не столько моей, не ахти какой игрой, сколько неожиданной встречей.

Он тоже выступал свидетелем по делу Ганца, но в ФРГ не ездил, а дал показания письменно.

– После таких злодеяний и остается жить, – с горечью говорил он. – Его бы в руки узников. Они бы присудили то, что он стократ заслужил.

На следующий день делегация немецких ветеранов-антифашистов улетела в Ташкент. Прощаясь со Шпиккером, я не надеялся, что мы еще встретимся, но встреча состоялась.

Мне предложили поехать на два года работать в ГДР. Осенью того же года прибыл с семьей в Берлин, где живет Шпиккер. Но поезд пришел ночью, и я не хотел тревожить друга в поздний час. Тем более, впереди было много времени. В тот раз в Берлине не стали задерживаться. Поехали на «Волге» на юг страны в город Цвиккау, где мне предстояло читать лекции в пединституте. Встретил нас заведующий отделом интернациональных связей института Хорст Штробель. Ему нет сорока, энергичный, веселый и общительный человек. Свободно изъясняется по-русски. За несколько часов дороги он успел многое рассказать.

Институт носит имя Эрнста Шнеллера, одного из руководителей немецкой компартии, соратника Тельмана, замученного в концлагере Заксенхаузен.

– Завтра одиннадцатое октября, – сказал Хорст, – день памяти Эрнста Шнеллера. Если сможете, приходите. Мы ежегодно отмечаем эту дату.

Дом, в котором нас поселили, находится в новом районе, на улице имени космонавта Комарова. Утром, по пути в институт, я увидел школу, названную его же именем (потом узнал, что в городе есть школы имени Гагарина и Циолковского). Весь район прекрасно спланирован: детские сады, магазины, игровые площадки – все близко и удобно. По дороге – бытовой центр: на одной стороне почта, парикмахерская, сберкасса, на другой – клуб «Космос», библиотека, ресторан, кафе.

Перед входом в пединститут большой стенд со словами: «Учиться у Советского Союза – значит учиться побеждать. Наш институт сотрудничает с институтом города Волгограда». На обратной стороне стенда изображение всемирно известной фигуры советского воина-победителя с немецкой девочкой на руках.

В центре главный учебный корпус, напротив – административное здание и по бокам студенческие общежития. На невысоком постаменте бюст Эрнста Шнеллера, перед ним небольшая площадка, выложенная темно-серым камнем и обрамленная лентой цветов.

Студенты и преподаватели выстроились перед памятником. Звучит траурная мелодия, возлагаются цветы. Затем все направляются в актовый зал. Мне предложили задержаться в вестибюле: по традиции ветераны-антифашисты, ректорат, члены партбюро института входят последними. Меня попросили войти вместе с ними. В группе одна женщина. На глазах у нее слезы.

– Кто это? – тихо спросил я у секретаря партбюро.

– Дочь Эрнста Шнеллера.

Когда мы проходили через зал в первый ряд, все находившиеся там встали. Торжественный ритуал начался со стихотворения, которое прочитал студент в сопровождении оркестра. К трибуне подошел ректор – профессор Петер Франке. Он произнес краткую речь.

– Эрнст Шнеллер завещал нам жить и бороться во имя коммунизма. Будем же достойными продолжателями его дела!

После ректора выступила Анемари Редер. Ей уже за пятьдесят. Преодолев волнение первых минут, ока говорит об отце, отдавшем жизнь в борьбе против гитлеризма. Гневно звучат ее слова. И по лицам слушающих видно, что суд над Антоном Ганцем и ему подобными продолжается. Этот суд вечен. Каждое новое поколение будет выражать свое проклятие фашистским варварам.

Завершает собрание хор студентов – членов Союза свободной немецкой молодежи. Все хористы в форме членов Союза.

Так началось мое пребывание в Германской Демократической Республике.

В первые недели почти не было свободного времени: знакомился с программами и планами кафедры педагогики, писал и совместно с новыми товарищами переводил предстоящие лекции. На кафедре, как и в институте, встретили меня дружески.

Лекция перед немецкими студентами
Илья Назаров
Перед первой лекцией очень волновался. А когда закончил, студенты застучали по столам полусжатыми в кулак пальцами. Я спросил у коллег:

– Что это?

– А у вас разве так не делают? – удивился один из них. – У нас таким жестом пользуются, когда хотят сказать, что в голове лектора... пусто.

Преподаватели дружно захохотали.

– Наверное, Михаил Ломоносов тоже так стучал, когда учился в городе Фрайберге в горной академии, – сказал один из педагогов. – Между прочим, Фрайберг с нами рядом, вы можете там побывать...

Общение со студентами не ограничивалось учебными занятиями. Они часто приглашали меня, просили рассказать о Советском Союзе. Почти каждый раз расспрашивали о пребывании в концлагере. Особенно много встреч было в период подготовки к тридцатилетию Победы.

Одна закончилась очень грустно – и я запомню ее на всю жизнь. Один из студентов собирался после беседы преподнести мне сюрприз: спеть под гитару несколько русских песен на русском языке. Рассказывал о последних днях в Эбензее, вспомнил и о встрече с Гансом Шпиккером в Алма-Ате и Берлине. Когда беседа закончилась, студент продолжал сидеть молча, не двигаясь. Староста группы наклонилась к нему, о чем-то спросила. Парень поднялся, подошел ко мне и сказал:

– Простите меня, хотел я спеть русские песни, но после всего услышанного хочется только плакать. Спасибо и доброго вам здоровья. Я читал о концлагерях, кое-что видел в кино, но живого свидетеля вижу и слышу впервые. Это было ужасно! – На его глазах появились слезы, и он вышел из аудитории. Староста задумчиво произнесла:

– Да, это было действительно страшно. Нам слушать сейчас тяжело, а каково было переживать это!

Мне вспомнилось мнение одного писателя, который утверждал, что теперь уже нет смысла рассказывать молодым людям об ужасах фашизма и тем самым травмировать их психику. Я спросил у ребят:

– А может, не нужно об этом говорить?

– Что вы! – в один голос возразили они. – Мы должны знать обо всем. Ваш рассказ мы сохраним на всю жизнь. Он пригодится нам в будущей работе с детьми.

И все-таки после этого случая у меня появилось сомнение, не станут ли студенты реже приглашать меня с рассказами о пережитом? Но, к счастью, я ошибся: встреч стало значительно больше, иногда приходилось выступать по несколько раз в день. И в клубах всегда были люди разных возрастов – и молодежь, и очевидцы или участники войны. После одной такой беседы сопровождавший меня работник нашей кафедры спросил:

– Вы заметили, с каким вниманием вас слушали?

– Да, наверное, причина не содержание воспоминаний, а то. что я иностранец.

– Это так, конечно, у нас каждый из Советского Союза – самый уважаемый человек, – пояснил он. – Но тут главное – содержание. Большинство из присутствовавших впервые видели живого узника. В зале ведь были и участники войны. Их когда-то обрабатывала гитлеровская машина пропаганды, и часто они не знали, что происходило за их спинами. Сейчас они проклинают гитлеризм.

Мы почти квартал шли молча. Каждый думал о своем. А потом мой коллега добавил:

– Надо об этом говорить. И как можно чаще. Откровеннее.

В памяти всплыл осенний Мюнхен семьдесят второго года, портреты Штрауса с подрисованной свастикой. Я рассказал об этом. И услышал:

– Это, конечно, не просто из баловства подрисовали. Там есть причины для беспокойства.

Много раз бывал я в гостях у школьников. Однажды пригласили в школу маленького городка Ауэрбаха, в тридцати километрах от Цвиккау. Повез меня на своей машине секретарь партийного бюро нашего института Иоахим Оттигер. Он там живет, а жена работает в той самой школе. Между прочим, многие преподаватели института живут в прилегающих к Цвиккау городках и селах.

– Наверное, неудобно – ведь тридцать километров?

– Почему? – ответил Оттигер. – С машиной это совсем близко.

– А разве нет возможности переехать?

– Возможность есть, но мы сами не хотим.

– Почему?

– Потом скажу, а может, и сам догадаешься.

Когда проезжали местечко Родевишь, Оттигер остановил машину у школы, загадочно улыбнулся и сказал:

– Этот крюк я нарочно сделал, чтобы показать тебе знаменитую школу.

– Чем она прославилась?

– Астрономической обсерваторией. Школьники здесь раньше всех на земле сфотографировали первый в мире советский спутник....

– Неужели? – удивился я. – Действительно, раньше даже... взрослых обсерваторий?

– Да. Теперь она известна всем и с достоинством входит в мировую систему астрономических наблюдений.

– Не знал я этого... Интересно...

Оттигер довольно улыбался. А через несколько минут, перед въездом в населенный пункт, он остановился на пригорке.

– Вот он наш город. Видите, как на ладони!

Между окраиной городка, где мы стояли, и основными строениями – глубокая впадина. Весь город на противоположном склоне. Улицы, будто специально расставлены на полки, спускающиеся к маленькой речушке. Все выглядит ярко, красиво.

– Вон, на самом высоком холме башня. Все, что осталось от старинного замка. А вокруг, в лесах, грибы, ягоды. Недалеко отсюда наш купальный бассейн.

– Здесь прямо санаторий!

Оттигер смеется:

– Вот теперь вы поняли, почему мы не уезжаем отсюда.

Он прилично владеет русским языком. По дороге рассказал:

– Раньше я работал здесь в горкоме партии. Горожане решили как-то встретиться с советскими офицерами. А за час-два до приезда гостей выяснилось, что переводчица заболела. Секретарь горкома вызвал меня: «Ты, Иоахим, будешь переводить». Я стал отказываться – язык знал плоховато. А он: «У нас нет выхода, выручай». И я выручал так, что к концу беседы рубашку мою хоть выжимай, так перепотел. А советские товарищи, которые понимали по-немецки, похвалили меня. Так я выдержал строгий экзамен... Думаю, не надо вообще стесняться, тогда быстрее станешь говорить на другом языке.

И мне вспомнился случай на выпускном экзамене, который мы принимали с профессором Фровальдом Науманом. Отвечал очень хорошо подготовленный студент. Я похвалил его за ответ. Профессор согласился с моей похвалой, а потом сказал:

– Вы можете говорить с ним по-русски.

– Вы знаете язык?

– Да, говорю, но, конечно, плохо, – смело ответил студент.

Я спросил, где и когда он изучал.

– Сначала в школе, но больше всего в Советском Союзе.

– А где?

– В Братске, в строительном отряде.

– Долго?

– Шесть недель.

– И так научились говорить?

– А я не стеснялся, правда, русские ребята иногда от хохота за животы держались. Но меня это не пугало. Другие стеснялись, а я нет. Да мне и русские как могли помогали.

– У вас хорошая память.

– На память не обижаюсь, – твердо ответил студент.

– К тому же, наверное, встретил русскую девушку, – шутливо вступил в разговор профессор и тоже на русском языке: лет семь назад он окончил МГУ.

Студент покраснел, потом как-то задиристо посмотрел на профессора:

– Вы угадали.

– Серьезно? – переспросил профессор. – Переписываетесь?

– Обязательно.

– Собираетесь жениться?

– Да.

– Прекрасно! – профессор уточнил фамилию студента и внес его в список лучших, которым предлагал после окончания института заниматься научно-исследовательской работой.

– А в качестве темы можете взять... активизирующую роль любви в изучении иностранного языка, – сказал он шутливо.

– Никаких сомнений, только эта тема, – принимая шутку, заулыбался студент.

Пожав нам руки, он вышел. Кстати, здесь студенты на экзамене здороваются и прощаются с преподавателями непременно за руку. И не только студенты. К сыну приходят соседские мальчишки. И каждый из них обязательно подает руку всем нам. Пятилетняя девочка в нашем подъезде, встречаясь со мной, протягивает ручку и, приседая, громко говорит:

– Гутен таг!

В школе нас встретили цветами. На мое приветствие пятиклассники, с которыми предстояло беседовать, дружно ответили по-русски:

– Здравствуйте!

Я рассказал детям о Советском Союзе. Они спрашивали о жизни наших школьников, о городе, в котором живу. Причем все вопросы задавали на русском языке, хотя русской речи еще не понимали, и я отвечал по-немецки.

Потом мы посмотрели небольшой концерт. Стихи и песни ученики исполняли только на русском языке. В заключение пили чай из русского самовара. Любопытно, что наши самовары украшают столы многих семей в ГДР. На прощание дети подарили мне собственный альбом с фотографиями их города и красиво оформленными сочинениями о будущем родного края. На прощание каждый ученик протянул мне руку.

В учительской я задержался, отвечая на вопросы педагогов. И когда мы с Оттигером собрались уезжать, вошла учительница и с виноватым видом обратилась ко мне:

– Простите, профессор, но дети просят еще раз попрощаться с вами и пригласить снова к себе.

В коридоре ученики жали мне руку и каждый отчетливо выговаривал: «До свидания» или «До новой встречи».

По дороге Оттигер рассказал об окрестных населенных пунктах. И среди них назвал Клингенталь.

– Там находится знаменитая фабрика музыкальных инструментов?

– Да, старинная и всемирно известная, – подтвердил он. И поинтересовался самым старинным русским народным инструментом. Я назвал балалайку. Он несколько раз повторил это непривычно звучащее слово. Жестами я показал, как на ней играют. И он обрадовался – вспомнил, что видел ее в ансамбле имени Александрова, который приезжал сюда на гастроли.

– Умеешь играть на балалайке?

– Умею, но как любитель. Мне очень нравится этот инструмент.

Про разговор я, конечно, забыл, напомнил мне о нем и совершенно неожиданно тот же Оттигер, преподнеся мне в подарок великолепную балалайку.

– Где вы ее взяли?

– В Клингентале, где же еще?!

– Разве их делают там?

– Конечно, – Оттигер, как всегда, благодушно улыбался, – на экспорт в СССР.

Выступление в ГДР на балалайке
Илья Назаров На вторую встречу с ребятами он и его жена попросили взять балалайку. И на этот раз начали с беседы, а затем слушали художественные выступления ребят. Я сыграл на балалайке несколько народных мелодий. Аккомпанировала учительница музыки. Ребята долго аплодировали, просили играть еще и еще. А я с благодарностью вспомнил моих учителей Валентина Евстафьевича Лялина и Василия Григорьевича Сухарева. Это они сорок лет назад в далеком сибирском селе Куликово вызвали у меня – двенадцатилетнего подростка интерес к балалайке, научили играть. С тех пор я и люблю ее. В школе даже руководил оркестром народных инструментов. Но в последние годы играл очень редко и многое подзабыл. Однако некоторые навыки остались, и здесь они очень пригодились.

Часто приходится встречаться с учителями и родителями школьников, которые проявляют большой интерес к нашему опыту. Обычно выступление рассчитываю на час, а потом отвечаю на вопросы. Любопытно, что при таких задушевных беседах тут обязательно подают кофе. Это традиция. Заседание ученого совета института, партийное или профсоюзное собрание – все присутствующие обязательно пьют кофе.

Учителя глубоко и всесторонне интересуются деятельностью советской школы. Работа с учащимися, с родителями, педагогическое руководство комсомольской и пионерской организациями, пути повышения педагогического мастерства, методика обучения и воспитания, создание детского коллектива, учение Крупской, Калинина, Макаренко, Сухомлинского и других советских педагогов – по этим и другим вопросам идет очень оживленный разговор.

Во время педагогической практики я со студентами побывал во многих школах и на многих уроках. Везде кабинетная система. Уроки, конечно,такие же, как у нас, хотя есть и некоторые различия. Здесь, например, каждый учитель, входя в класс, обращается к детям с призывом:

– Будьте готовы!

– Всегда готовы! – хором отвечают учащиеся. Это традиция, от которой никто не отступает. На уроках немецкого и русского языков, литературы, истории широко используются музыкальные произведения. Каждый урок русского языка начинается или с пения или с прослушивания какой-нибудь советской песни, записанной на магнитофонную пленку. Уроки немецкого языка, как правило, начинаются с песни о Родине. В школах нет единой ученической формы, ребята и девочки одеты в очень яркие кофты, рубашки и блузы. Форма есть у пионеров, членов Союза свободной немецкой молодежи. Ее надевают в праздничные, торжественные дни.

Цвиккау более восьмисот лет. У него богатые революционные традиции. Здесь бывал и выступал Мартин Лютер, жил Томас Мюнцер, а позже Август Бебель. В центре города дом, в котором родился и рос Роберт Шуман. Сейчас здесь музей с концертным залом. Раз в четыре года в нем проводится всемирный музыкальный конкурс имени великого композитора. В городском парке памятник Шуману, а на берегу озера мемориал в честь павших в борьбе против фашизма.

Жители города свято чтут память о погибших советских людях. На их могилы три раза в год – 7 ноября, 23 февраля и 9 мая – торжественно возлагаются венки. Представители заводов и фабрик, организаций и учебных заведений собираются утром на центральной площади и под звуки оркестра направляются на кладбище, где триста двадцать могил. Над каждой – надгробный памятник из мрамора. На нем фамилия, имя, год рождения и гибели. Побывал на этом кладбище и я. «...умер 5. 2. 1942», «...умер 5. 2. 1942», «...умер 7. 2. 1942», «умерла...»

– Здесь и женщины похоронены? – спрашиваю у стоящей рядом седой немки.

– Да, – говорит она сквозь слезы. – Здесь похоронены советские пленные, были женщины и девушки, которых привезли в рабство. Боже мой, это было ужасно!

Слова старой женщины обожгли меня. Перед глазами встали нетопленные бараки, матрацы, набитые деревянной стружкой, вспомнил голод и холод, исхудалых мужчин, женщин и девушек, подгоняемых палками и пинками. Они умирали десятками и сотнями ежедневно. Камень за камнем: «Вареник Настя, родилась 1927– умерла 1944». Ей было семнадцать лет! Как сейчас моей дочери.

– Никогда более, никогда! – это слова секретаря горкома партии, выступавшего с речью перед собравшимися. Я снова ищу глазами надгробный памятник Насти Вареник, но вместо него вижу стройную девушку с красным знаменем. Она из молодежной группы, выстроившейся на центральной аллее кладбища. Памятник из-за нее не видно.

После митинга я прочитал все триста двадцать надписей. Триста двадцать трагедий! Рядом с Настей могила пятидесятилетней женщины, чуть подальше сорокалетней, рядом похоронен трехлетний мальчик. Значит, мать не дала его вырвать из рук, когда ее вталкивали в телячий вагон, а здесь не спасла. Жива ли она сейчас? Одну надпись прочитываю несколько раз, не веря своим глазам. Под камнем... трехмесячный ребенок: в рабство гнали и беременных женщин!

Та же пожилая женщина сказала:

– Советские люди умирали страшной смертью. Их сбрасывали в одну яму и не закапывали, а лишь присыпали, каждый день ведь яму пополняли новыми трупами. Это кладбище сделано после войны, когда образовалась Германская Демократическая Республика... Погибло намного больше. Могилы только у тех, у кого нашли какие-то документы...

Настя Вареник. Семнадцать лет. По-видимому, она закончила среднюю школу. Ждала от мира, только что открывшегося перед нею, чего-то хорошего. Кем бы она стала?..

Бывшая чешская узница женского концлагеря в Равенсбруке рассказывала, как однажды к ним привезли группу молодых советских девушек. Одна из них, увидев ужасы концлагеря, наивно спрашивала окружающих:

– Ну, почему же все это, ведь мы изучали Гете, Шиллера, Гейне, я так их люблю... – Ей не дали договорить. Эсэсовка, ударив девушку палкой по голове, закричала:

– Ну ты, русская свинья, чего бормочешь, быстро в машину!

Девушек поместили в открытый грузовик Та, что вспоминала о немецких классиках, глядя вокруг поверх голов, как-то странно улыбалась и продолжала повторять:

– Почему? Как же так?..

– Некоторым тогда показалось, что она сошла с ума, – вспоминала бывшая узница, – но это было не так. Просто в ее сознании не укладывалось то, что она видела... А грузовик увозил ее к бараку, к газовой душегубке...

Настя Вареник, думаю, не была столь наивной, так как в Германию ее привезли с оккупированной земли: она успела узнать и, может быть, посмотреть на зверства, чинимые фашистами.


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7     8     9    





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:46:51 MSK
Google