Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Здравствуй, Андрей!»

Документальная повесть, написанная в форме писем другу юности Андрею Миронову. Его последнего – Виктор Мережников, с которым отец учился до войны в алмаатинской школе. В 1998 г. в №№ 9–10 журнала «Простор» вышел журнальный вариант повести. В архиве моего отца есть полный вариант повести, который я и решил постепенно размещать на этом сайте. В повести – зарисовки жизни алтайской деревни 30-х гг., Красной Армии накануне ВОВ, первого года войны, фашистского плена, наблюдения над японскими военнопленными в Сибири, рассказ о злоключениях бывшего военнопленного в первые послевоенные годы.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7

Письмо первое


Пишу, Андрей, и сам себе не верю: не диво ли, не чудо ли произошло?! С той поры, как мы расстались, минуло полвека. После войны пытался найти тебя, но безуспешно. И вот теперь боюсь произносить это «нашел». Ещё не знаю – ты ли, тебе ли пишу?! И суть, конечно, не в том, что письмо попадёт в руки однофамильца. В жизни всякое бывает, хотя тут, я теперь уверен, ошибки нет. Меня страшит другое – вдруг получит его чужой человек: по судьбе, по духу, по душевной стати, что ли.

Узнал о тебе при обстоятельствах, в которые трудно поверить. Ехал в ГДР, где мне предстояло три года работать в педагогическом вузе. Вечером, когда вся сутолока в вагоне уже улеглась, вышел в тамбур покурить и разговорился с пассажиром из соседнего купе. Начали, как часто бывает в дороге, ни с чего: проезжали через мост крохотной речушки, по обе стороны которой виднелись рыбаки. Сосед шутя бросил:

– И каждый ждёт, что клюнет вот такая, – улыбаясь, он широко развел руки.

– Точно, на меньшую никто не согласен... Но попадаются чаще... – я показал мизинец.

Недаром говорят: рыбак рыбака видит издалека. Он доверительно спросил:

– Увлекаетесь?

– Ещё как! Десять лет жил на Урале... На рыбной реке... Бывало, чуть занимается заря, город ещё спит, а мы уже забрасываем донки... Теперь в другом месте – поблизости ни реки, ни озера... Тоскую по Уралу... Особенно летом...

– А мы зимой и летом одним цветом: отдыхаем на рыбалке... У нас море, озера...

– Где это?

– Прибалтика...

– И как, таких таскаете? – Я повторил его жест руками, но шутку он не принял, ответил серьёзно:

– Уловы, что надо, у всех... Но мы с другом Андреем Александровичем обычно бьём рекорды – всех облавливаем...

Ты, конечно, представляешь, какими «безразмерными» бывают разговоры у рыбаков. В общем, перебрали чуть не все породы рыб, оценили все известные снасти лова, и, конечно же, от души посмеялись над «профессиональными» анекдотами. На одной из станций в вагон зашли новые пассажиры. Среди них парень с балалайкой.

– Любимица моего друга, – кивнул на балалайку мой собеседник, – играть и слушать готов беp конца.

Разошлись к полуночи. Я, было, расположился спать, но вдруг вспомнил; сосед же не раз упоминал своего друга по рыбалке Андрея Александровича, который к тому же играет на балалайке...

Кто он?! Выскочил в коридор и постучал к нему в купе. Новый знакомый не без удивления вышел.

– Что такое?

– Вы назвали друга... Извините... А фамилия его?

– Миронов. А что?

– Откуда он родом, не знаете?

И он назвал город нашей с тобой юности.

– Это же мой школьный друг! – Воскликнул я, обнимая вконец растерявшегося соседа.- Мы с ним за одной партой сидели. Я столько лет его искал...

– Вот это да! Такого не увидишь и во сне... Вот привезу ему новость...

Я извинился, что потревожил.

– Что вы, что вы... Да про такое узнать и ждать до утра, железным надо родиться...

До рассвета я так и не сомкнул глаз. Вспоминал прошлое, всё до мельчайших подробностей. А они остались в памяти навсегда. Тем более, что живу я там же, хожу по тем же улицам, мимо тех же домов. Останавливаюсь иногда у того дуба, возле которого мы часто подолгу стояли. Ты приходил обычно с Ольгой. Он так разросся, что спасает от жары полквартала.

Об Ольге я тоже ничего не знаю, с тобой она или война разметала вас?

Признаюсь: в последние лет десять перестал тебя искать. Стал бояться: вдруг тебя уже нет в живых, давно ли, недавно ли – всё равно.

Думаю, в этом есть что-то от эгоизма что ли: лучше верить, что дорогой твоему сердцу человек жив, хотя и неизвестно где находится, чем получить о нем роковую весть. Недавно совсем случайно нашел фронтового друга, которого после войны тоже искал. Мы с ним вместе были в боях семь месяцев. Это немалый срок на войне. Он командовал батальоном. Вместе с ним сражалась и его жена – медицинская сестра.

Помню, в конце первой фронтовой зимы, после напряженного боя, когда все вокруг погрузилось в темноту и притихло, мы собрались отметить её день рождения. Валентина – так звали жену комбата – надела светло-коричневое платье, которое хотя и не сочеталось с кирзовыми сапогами, но так её преобразило, так много напомнило каждому: дом, родных, любимых, что мы, казалось, забыли про войну. Я принес с собой балалайку. Ты, конечно, помнишь школьный ансамбль народной песни и пляски? Разве забудешь то волнение и неописуемую радость, когда весной сорокового мы заняли первое место в городе и должны были ехать на смотр в Москву...

Откуда в ту пору у меня взялась балалайка? Представь, во время боя месяца за полтора до этих памятных именин мы оказались в полуразрушенной сельской школе. И там, в одном из классов, среди обломков кирпича и парт лежала она, чудом уцелевшая. Никто на неё не обратил внимания. Никто, кроме меня. Я схватил её как что-то живое, родное, ждавшее защиты и помощи.

– Это же надо – целехонькая! – Заорал я так громко, что находившиеся поблизости солдаты с недоумением повернулись в мою сторону.

– Не ко времени, лейтенант, – не то с сожалением, не то с укором бросил сержант Буданов, командир отделения связи, вызывая по телефону батарею. Он на секунду кинул на меня взор и снова принялся крутить ручку. Взглядом своим ясно сказал: кругом смерть, а он обрадовался... балалайке, как мальчишка. А я ведь не так уж далеко ушёл от мальчишества. Мне тогда стукнуло девятнадцать, а ему было под сорок. Может, он был и прав. Помню, будто в подтверждение неуместности моего восторга совсем рядом разорвался вражеский снаряд, за ним второй, третий: нас засекли и наблюдательный пункт пришлось переносить в другое место. Перебегали от дома к дому под минометным огнем. Балалайка была со мной. Падая при свисте мины, я боялся, как бы её не сломать, как бы не угодило по ней осколком.

Откуда сержанту было знать, что значила для меня балалайка именно здесь, в кровавой круговерти. Я будто увидел тебя, весь наш школьный ансамбль, всех ребят, девчат, то чудное время, когда мы, хотя и повторяли иногда с напускной серьёзностью, что жизнь прожить – не поле перейти, впереди не видели ни одной тучки.

Извини, что отвлёкся от дня рождения жены комбата, но раз уж вспомнил о сержанте Буданове, то доскажу о нем до конца. В часы затишья потом он не раз обращался ко мне:

– Брякните, товарищ лейтенант, на бандуре - отчего деньги не водятся...

Звуки неказистой трёхструнки согревали его. Скуластое лицо, тёмные глаза, утонувшие под тёмными бровями, разгорались – он начинал улыбаться. А однажды в тёплой избе кто-то из солдат спел под балалайку «Среди долины ровныя». Сержант стукнул кулаком по столу и со злобой сказал:

– Вот зараза, надо же гадам лезть на нашу землю!

Вскоре он погиб, до слёз бессмысленно. Находился с группой связистов на опушке леса, километрах в трёх от передовой. Солдаты обнаружили кем-то забытые или брошенные немецкие ручные гранаты. Буданов взял одну, швырнул в глубь леса. Раздался взрыв. Воистину дурной пример заразителен! Все, кто находился с сержантом, начали забавляться... Вдруг одна граната не взорвалась. Сержант поднял её, дёрнул за шнур (это забыл сделать ранее бросивший солдат) поднес... к уху.

– Шипит, собака! – он размахнулся, но бросить не успел... Я плакал, как о родном отце. Он был моим заместителем – самым серьёзным и надёжным в боевой обстановке. В отделении связистов его побаивались, но уважали. И на тебе – такое ребячество. Попробуй разобраться в человеке и понять, кто он, что в нем заложено. Вот сейчас пишу о Буданове и подумал почему-то о Юлиусе Фучике, которого до фашистской оккупации кое-кто из соратников считал... легкомысленным. Рассказывали, что он мог не явиться на какое-нибудь заседание или встречу, так как уезжал в Брно смотреть хоккейный матч. Ну а какую твёрдость он проявил потом, знает и будет помнить вечно весь мир.

На дне рождения Валентины балалайке суждено было стать гвоздём программы: удовлетворяя просьбы боевых товарищей, я ногти на пальцах правой руки стёр до мяса... Комбат Лука Коваль пошёл в присядку, да так легко и красиво, что вслед за ним все пустились в пляс. Был он командиром смелым и строгим – под горячую попадёшь, не возрадуешься. А тут преобразился: плясал, рассказывал анекдоты. Хохотали до слёз. Среди гостей оказался товарищ из фронтовой газеты, помню, он прочёл стихотворение, посвященное имениннице. В общем, создалась такая атмосфера, что никому не хотелось уходить из хаты с земляным полом. Но в час ночи комбат вышел из-за стола, тихо сказал:

– Спасибо, дорогие друзья, за то, что пришли. За добрые слова спасибо. Желаю, чтобы каждый из вас отмечал свои дни рождения после войны. До свидания и по местам!

Тот вечер запомнился на всю жизнь. И представь себе, он и помог мне найти комбата и его жену. А балалайка сыграла тут решающую роль.

Читаю в педагогическом журнале статью о воспитанниках Антона Семёновича Макаренко в годы войны и вдруг, глазам не верю, – натыкаюсь на рассказ о том, что не вернувшийся с войны поэт Джек Алтаузен повстречал на Юго-Западном фронте бывшую воспитанницу великого педагога... Валентину Коваль.

«Не может быть! Невозможно поверить! Неужели», – у меня застучало в висках.

Совпадало всё: фронт, время, фамилия, имя медицинской сестры... Успокоившись, вернулся к статье, и то, что прочитал дальше не оставляло сомнений. Автор сообщает, что поэт посвятил Валентине поэму и приводит из нее отрывок с таким четверостишьем:

Груда касок на полу,
Два окошечка во мглу.
Лейтенант на балалайке
Струны пробовал в углу...


Но живы ли?! Ответа на этот вопрос в статье не было. В городе у нас живёт воспитанница Антона Семёновича и, к счастью, она знала автора статьи, помогла мне с ним связаться. Через полчаса я уже говорил с москвичём по телефону:

– Вы о Валентине Коваль писали по архивным материалам?

– Не только по архивным, но и встречался с ней...

– Она воевала вместе с мужем? Его звали Лукой?

– Совершенно верно, муж её – Лука Тихонович Коваль.

– Они живы?

– Безусловно!

– Где живут?

– Записывайте...

В тот же день я отправил письмо в Харьков Ковалям. Вскоре получил открытку, текст которой приведу тебе полностью:

«Поздравляю с праздником – сороковой годовщиной Победы над гитлеровцами! Желаю здоровья, счастья и успеха в работе под мирным небом нашей Родины. Много писать не могу: парализован после длительной болезни. Поправлюсь, напишу подробнее. Помню хорошо лейтенанта, представителя в батальоне от артиллеристов. Помню и отсутствие снарядов... Пока, будь здоров. Л. Коваль».

Про снаряды написал вроде в шутку. А я помню ту горькую правду: количество снарядов строго лимитировалось. Когда я прибывал в батальон, Коваль непременно спрашивал:

– Сколько?

– Четыре, – невесело отвечал я. Это значило, по четыре снаряда на орудие.

– Отвалили через край – подавились бы они там своими снарядами! – ругался комбат. – Что они не знают: завтра же крупный бой?! И чем только твоё начальство думает!

Не раз после такого разговора, в котором доставалось и мне, я звонил в штаб дивизиона, и, случалось, получал разрешение израсходовать дополнительно с десяток-полтора снарядов. А если была осечка, комбат костерил артиллеристов на чем свет стоит. Его злость была понятна: ведь надо поднимать батальон в атаку... Фашисты будут поливать огнем, а давить их нечем. Тяжкие были дни...

Теперь с Ковалём говорю по телефону. Он, как и обещал, поправился. Ему восемьдесят лет. Я слышу его твёрдый голос, а вместе с ним грозный гул сорок второго.

Боялся, дорогой Андрей, разыскивать тебя и по другой причине. Теперь–то после встречи с твоим другом знаю, что зря опасался, но, говорят, из песни слова не выкинешь, буду откровенным до конца. Из ума у меня не выходит одна встреча. Произошла она уже четверть века назад, а будто вчера – так свежа в памяти.

О пережитом в годы войны я рассказал в документальной повести. Так вот, вскоре после выхода книги получаю письмо из Чимкента от незнакомого. Он сообщал, что был там же, где и я, в подтверждение описал события, которые, как и мне, довелось пережить и ему.

Я не знал его – из многих, с кем свела война, запомнились не все. Это естественно. Но я ответил товарищу, пригласил его заезжать. И чимкентец не преминул воспользоваться приглашением: через несколько дней прихожу с работы, мать ждёт меня на крыльце:

– Приехал какой–то твой знакомый...

– Где он?

– Спит пьяный, – с пренебрежением мать указала на летнюю времянку.

– Как так? Где он успел?

– Да вот успел, ещё не переступил порог, а уже заявил, что ты обещал встретить его не хуже родного брата...

А узнав, что придёшь ты только к вечеру, стал умолять дать ему денег... Клялся, что его в дороге обокрали... И чтобы отвязаться, я дала ему на бутылку... Будто ему надо чуточку выпить перед встречей, а то придти в себя от волнения не может... Сбегал и пока до дна не опорожнил, не поднялся со стула... На закуску даже не глянул... Иди теперь полюбуйся на своего гостя...

Проснулся он поздно, и сразу бросился на колени, разрыдался:

– Прости, прошу тебя, братишка, прости... Поверь – был я там, где и ты...

– Ладно, ладно, сдерживая слёзы, успокаивал я его, – вставай, на коленях нам не положено...

– Да я перед тобой готов всю оставшуюся жизнь...

– Хватит, ты меня обижаешь...

Мы обнялись. Украдкой от матери, да и от собственного стыда, вместе помыли пол, замочили постельное бельё... За ужином он снова выпил... Мы многое, конечно, вспомнили, друг друга понимали с полуслова: пережили ведь одно и то же. Где и что – позже напишу конкретно. Видимо, психическая травма, которая поразила его там, не прошла бесследно: передо мною сидел опустившийся алкоголик, которого уже ничего, кроме рюмки водки, не интересовало. У него не было ни семьи, ни родных. «Морали» я ему не читал. Опьянев, он достал из внутреннего кармана пиджака помятую тетрадь и сунул её мне.

– Почитай, тут стишки, – еле выговорил он.

– Твои?

– Мои и не мои – всякие, – пробормотал он.

На первой странице я прочитал:

Рюмочка Христова,
Откуда ты?
Из Ростова.


Дальше читать не стал, хотя он умолял.

Утром увёз его на вокзал, купил билет и отправил в Чимкент. Когда я произнес «до свидания», он, несмотря на утреннюю изрядную «опохмелку», помотал головой:

– Нет, дорогой мой, лучше сказать: «Прощай. Я скоро буду там...»

– Где?

Он молча показал на землю. Я говорил что–то ободряющее, но он мотал головой и повторял:

– Все, все, конец, – он понимал свое положение. И тогда, и сейчас я его не совсем виню, хотя многое, конечно, зависело от него. Я знаю своих товарищей, вернувшихся с войны инвалидами, – и они стали прекрасными рабочими, учёными, инженерами, учителями. Многие из них и на пенсии не успокаиваются, приходят к молодёжи, рассказывают о пережитом. И уверен – их работа не пропадает даром.

...Поезд тронулся. Больше я его, несчастного, не видел. В одно время не выдержал – написал ему, спросил, может быть, в чём нуждается, но ответа не пришло... А встретил, думаю, его и на самом деле, как брата.

Ты, Андрей, не обижайся на меня, но я и этого боялся, отказавшись разыскивать тебя. Что было, то было.

А теперь я рад, ты жив и здоров. Рад, что рыбы твои такой длины, как их изобразил твой друг, растопырив до предела руки. Даже тамбур оказался тесным. И сейчас с какой–то особой любовью смотрю на балалайку, которая висит у меня на стене и, кажется ласково улыбается мне. Не та, конечно. Та сгорела в окружении под Харьковом в деревянном ящике, который старательно смастерил сержант Буданов.

Жду ответа.


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Saturday, 25-Jun-2016 21:20:09 MSK
Google