Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Здравствуй, Андрей!»

Документальная повесть, написанная в форме писем другу юности Андрею Миронову. Его последнего – Виктор Мережников, с которым отец учился до войны в алмаатинской школе. В 1998 г. в №№ 9–10 журнала «Простор» вышел журнальный вариант повести. В архиве моего отца есть полный вариант повести, который я и решил постепенно размещать на этом сайте. В повести – зарисовки жизни алтайской деревни 30-х гг., Красной Армии накануне ВОВ, первого года войны, фашистского плена, наблюдения над японскими военнопленными в Сибири, рассказ о злоключениях бывшего военнопленного в первые послевоенные годы.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7

Письмо второе


Прочитал твой ответ. Увидел знакомый почерк – припоминаю твой слог, а поверить в происшедшее до конца ещё никак не могу. Жизнь так мотала и хлестала, что иногда самого себя приходилось проверять: жив ли, там ли, с теми ли... Дважды перечитал письмо, и в памяти снова ожили школа, улицы, деревья, дома, кинофильмы, песни. И так всё отчётливо, ярко, что, кажется, позади и не было пятидесяти лет. Какая силища всё-таки память! Без неё человек бы не стал человеком.

Ты спрашиваешь, почему я не провожал тебя в армию. Меня же ведь в то время не было в городе. Ты, наверное, помнишь, что жил я тогда у старшего брата, а после десятого класса уехал в Сибирь повидаться с родителями перед уходом в армию. Вернулся в августе, сразу кинулся к тебе, а мама твоя показала фотографию:

– Андрюша в армии... Как ему идёт военная форма. Посмотри. Такой бравый!

А помнишь песню – мы сочинили её вместе, мотив выветрился из памяти, а слова не забываются:

До свидания, дорогая,
На три года ухожу.
И клянусь тебе, родная,
По-геройски прослужу...


Сейчас, конечно, смешно читать такие вирши, да и тогда они не годились даже в стенгазету, но мы же их пели. И, думаю, потому, что они шли от сердца, выражали наше настроение подъёма и радости. Шёл сороковой год...

Ты просишь описать, как сложилась моя жизнь. Не будь я за границей, немедленно махнул бы к тебе. Но отсюда я смогу приехать лишь через два года, во время отпуска. Значит, всё откладывать, до встречи? Нет! И прежде всего, потому что годы наши уже не те, к сожалению, не начало жизни и даже не середина – можно и не успеть. А потом и желание узнать про тебя как можно скорее и больше – не даёт покоя. И это не простое любопытство – наши жизни схожи друг с другом, не осуди за высокие слова – они ведь частица судьбы целого поколения.

Нередко приходится слышать: у него, де жизнь не сложилась, то есть оказалась не такой, какой он мечтал её видеть сам или какой её представляли родители, соседи, сослуживцы.

А мне кажется, что с мечтами, особенно юношескими, она не сходится почти у каждого. Думал ли ты стать, кем стал? Помню, что пожизненно служить в армии ты не собирался. А жизнь распорядилась по-своему. А я?! Оглядываюсь и... всю свою жизнь вижу неожиданной. Думал об одном, а происходило другое, часто совсем противоположное.

Знаю, что ты тоже приехал в город, ставший нам родным, из Сибири. Правда, не припомню – откуда именно, как думаю и ты не ведаешь ничего о моих родных местах. Видимо, молодые вообще не обращают внимания на подобные мелочи, не всё ли равно откуда, лишь бы настоящим другом стал. И поэтому начну с лета тридцать девятого, когда мы ещё не знали друг друга.

Тогда я приехал к брату. Поездка была необычной, а потому запомнилась отчётливо. Трое суток я тогда провёл на вокзале ближайшей к нашей деревне станции – отдыхал и спал на скамейке, не выпуская из рук неуклюжий сундучок с висячим замком.

Ждали мы «пятьсот весёлого». И среди ожидавших я запомнил парня с баяном. Наверное, потому, что в селе сам был не последним гармонистом, а баян оставался для меня пока заветной мечтой. Баяниста увидел поблизости от вокзала в садике в первый день пребывания на станции. С тремя, похоже, ровесниками, пил он водку. Закусывали они хлебом и огурцами, которые доставали из картонной коробки. Раза два он пытался растягивать меха, но тут же обрывал знакомые мелодии, видно, боялся отстать от выпивох. Долго я ждал, когда он, наконец, заиграет, намеревался даже подойти и попросить его об этом, но не насмелился.

Ночью от неосторожного толчка соседа по скамейке я проснулся и увидел прямо перед собой баяниста, который спал сидя. Голова покоилась на баяне, который стоял у него на коленях. Я снова задремал. Как после узнал, в это время подошли к баянисту «знакомые» парни, двое приподняли ему руки, вытащили баян, а третий поставил на его место картонный ящик из-под огурцов. Очнулся он лишь на рассвете и поначалу ничего не понял. А когда отбросил коробку, огляделся, то понял, что бутафория эта неспроста. С недоумением спросил:

– Кто взял баян?

Женщина, сидевшая поблизости, сурово ответила:

– Те, с кем ты вчера пил.

- Что? Вы их знаете? - парень судорожно затряс руками, как бы умоляя женщину показать, где они.

– Откуда? Знать не знала и знать не хочу. Как и вас, я не здешняя.

Баянист выскочил из зала ожидания с какими-то нечленораздельными криками. Больше он не появлялся.

Случай этот запомнился, наверное, потому, что я впервые увидел, как можно быть обворованным.

Билет у меня был в кармане и я целыми днями слонялся из угла в угол. Иногда подходил к кассе, спрашивал:

– Когда «веселый» придёт?

Кассирша меня уже запомнила и, улыбаясь, успокаивала:

– Не волнуйся, парень, придёт твой весёлый, никуда не денется...

Под вечер на третий день он, действительно, пришёл. Вместе со всеми выбегаю на перрон... И хотя увидел, что многие атаковали вагоны, я было отпрянул от удивления: остановился товарный поезд, а я думал, что «пятьсот весёлый» это пассажирский... Первый же раз был на железнодорожной станции! Пробегавший мимо мужчина крикнул:

– Не лови ворон: если на «пятьсот весёлом» не уедешь, ещё будешь неделю загорать.

Подбежал к ближнему вагону, а меня отталкивают:

– Здесь под завязку, беги в другой!

Вконец измучился, но всё-таки забрался в один. Справа и слева от двери – нары в два этажа. Но их успели уже занять. Кому не посчастливилось попасть на нары, сидели на полу на своих вещах. Я тоже уселся на свой сундучок. Вскоре поезд тронулся. Четверо суток он громыхал до нашего города. Ехал я к брату на десяток дней – погостить. Но брат и его жена уговорили остаться у них на год. Вот тогда мы с тобой и встретились в десятом «Б».

В армию призвали в октябре, на месяц позже тебя. В эшелоне никто не знал, куда направляемся. Часть призывников осталась в Оренбурге, часть в Саратове, а нас везли дальше. Ехали долго. Наконец, скомандовали выгружаться. Кто-то горласто закричал:

– Братва, Одесса!

– Ура! – Заорали мы в ответ...

– Строиться! – раздалась команда.- По четыре становись! Быстро, быстро!

Когда построились, пожилой лейтенант, отдававший нам команды, замер:

– Товарищ капитан, пополнение, прибывшее для несения службы в полку, построено!

– Вольно! – Басовито скомандовал капитан. Круто обрывающийся лоб, впалые щёки делали его на вид суровым. Говорить он начал тихо, словно обращался к кому-то одному, но твёрдо, и, нам казалось, жестковато для первой встречи:

– С данной минуты вы на службе в рядах Советской Армии. А у бойца три заповеди, которым он должен подчиняться неукоснительно: первая – дисциплина, вторая – дисциплина и третья – железная дисциплина...

Он замолк, скосив глаза на лейтенанта, а тот выкрикнул:

– Смирно! Налево! Шагом марш!

Сели в кузова трёхтонок со скамейками, а через полчаса небыстрой езды выгрузились за каменной стеной, в воинской части. Было около семи вечера и нас сразу повели в столовую. Все набросились на горячий борщ: дорогой-то питались больше всухомятку. А второе блюдо доесть я не успел – раздалась снова властная команда:

– Встать! Выходи строиться!

– Видать, тут не рассидишься, – буркнул Саша Жулев, рыжий парень, который всю дорогу веселил нас то анекдотами, то песнями, а на станциях, где подолгу стоял поезд, «бацал» цыганочку.

– Разговоры! - Теперь уже крикнул сержант. – Направо! Шагом марш!

Ночевали без особых удобств, но спали крепко – сказалась усталость. Утром, после зарядки, умывания и завтрака повели на склад, выдали кирзовые сапоги, брюки, гимнастёрки, байковые портянки, пахнущие свежей кожей ремни и нижнее бельё.

– Сейчас пойдём в баню, там переоденемся, – сказал по-отцовски добродушно старшина.

Подумать только, ехали мы в баню на тех же трёхтонках, но ведь по улицам Одессы! И показалось странным, что встречные – пожилые и молодые, мужчины и женщины, с портфелями и папками, с полными авоськами и просто с пустыми руками – на нас совершенно не обращали внимания. Никто не остановился, не поглядел вслед.

Непонятно, как можно не заметить такого пополнения!

О том же, что творилось в бане, тебе, старому солдату, рассказывать нечего. То и дело раздавался громовой голос старшины:

– А, ну, кончай галдёж!

Наконец, его вынудили влезть на какой-то ящик и высказать свою мысль построже:

– Мыться как следует. Спины друг другу потереть, на выходе лично проверю! – Шум резко оборвался, и старшина добавил:

– А тому, кто плохо помоется, лично шею намылю! Потом старшина в полной форме прошёлся по моечному отделению, бросая по сторонам:

– Ты не гладь, не гладь, а три, чтобы спина покраснела, как варёный рак!

На улицу вывалили гурьбой в новенькой форме – одного от другого не отличишь. Пока ждали машины, Саша Жулев под траля-ля «сбацал» цыганочку. Ребята посвежели, повеселели.

В части нас распустили до обеда. Сержант посоветовал написать письма домой. И вскоре случилось непредвиденное: Жулев по рассеянности оставил на столе в красном уголке незаконченное письмо, а кто-то насмелился его прочитать. И не выдержал, оповестил солдат:

– Братва, послушайте, что Сашка зазнобе написал!

Конечно же, нашлись желающие послушать, и тот прочитал: «Служу в городе Одессе. Живут здесь мировые люди. Кормят нас на убой. А разодели, как графов раньше, при царе..." Дружный хохот заглушил голос чтеца. И тут появился Сашка. Сходу он сообразил, над чем смеются, спокойно взял из рук смельчака письмо и... неторопливо продолжил: «Помылись в одесской бане, где тазики блестят как золотые, а на полу мрамор. Говорят, в нее хаживал сам князь Потёмкин»... И снова взрыв хохота, но Саша, как ни в чём не бывало, даже не задержался: «Чёрное море очень большое, а волны выше наших домов...»

Мы хватались за животы – никто из нас ещё не видел моря.

– Ну, брехун, – проговорил рослый широкоплечий парень, вытирая кулаком слёзы.

– Почему брехун? - Не рассердился Жулев. – Что, тебя одели плохо? Что, Потёмкин не мог мыться в этой бане? Что, волны тут маленькие?

– Да ты же лужи ещё не видел, не только моря!

– А что же из того, что не видел – так оно что, высыхать стало, что ли?!

Думаю, нам, впервые оторвавшимся от родных, такой весельчак нужен был, как воздух. Саша Жулев был как раз из тех, кому написано на роду, даже ценой собственного унижения, потешать людей. Мне довелось встречаться с такими и на войне, и на гражданке. Все они похожи друг на друга неподдельной честностью и дружелюбием, хотя иногда их и называют оскорбительно - «трепачами», «брехунами», но чаще любовно – балагурами и шутниками. Любят же их все. Без них бы поскучнел свет.

...После обеда с нами встретился начальник штаба полка. Он внимательно оглядел нас, как говорится, с головы до пят, и видимо, остался доволен, потому что начал говорить спокойно:

– Вы прибыли для выполнения воинского долга перед Родиной в четыреста восемнадцатый гаубичный артиллерийский полк сто пятидесятой стрелковой дивизии. Наш полк участвовал в финской кампании. Командир полка майор Тарасов воевал против фашистов в Испании и награждён орденом Боевого Красного Знамени. Сегодня распределят вас по дивизионам, батареям и взводам. Впереди учёба, овладение знаниями и навыками, которые нужны в бою. Хочу сразу сказать вам о нерушимом армейском правиле: «Не знаешь – научим, не хочешь – заставим». Начальник штаба улыбнулся, переступил с ноги на ногу и продолжил, также не повышая голоса:

– Пусть никто из вас не настраивает себя по пословице: «Щеголь – в кавалерии, лодырь – в артиллерии и так далее. В рядах нашей армии не было и не может быть лодырей. Артиллеристы – это труженики...

Когда ушёл начальник штаба, к нам обратился чернявый лейтенант. Круглое широкое лицо, несколько выступающий вперёд подбородок, нахлобученная низко на лоб фуражка и еле видимые из-под козырька карие глаза придавали ему угрюмость. Заговорил он глухо, как-то бубня:

– Кто из вас умеет играть на музыкальных инструментах, поднимите руки, – удивительно: он почти не раскрывал рта, – на гармошке, на баяне, на гитаре...

Несколько человек, в том числе и я, подняли руки. Лейтенант ни в какие расспросы не стал вдаваться, а скомандовал, чтобы мы следовали за ним. Привёл нас в недалеко расположенное помещение и также глухим голосом объявил:

– С этого момента вы курсанты школы младшего комсостава. Будете в радиовзводе, которым командую я, то есть лейтенант Федин, – он указал на наши койки, назвал отделения и их командиров.

Так со следующего утра началась настоящая воинская служба: строевая подготовка, политзанятия, изучение материальной части, упражнения по «морзянке». Ты бывший разведчик и тебе это знакомо. Наверное, как везде, у нас «точки» и «тире», чтобы лучше запомнить, произносились голосом: точку, допустим, выражали звуком «ти», тире – «та». А присказкам и разным словосочетаниям не было конца. Например, цифре «2», которая выражается двумя точками и тремя тире (ти-ти та-та-та) соответствовало несколько вопросов и ответов: «Ты куда ушла?», «Ты когда придёшь?» и «Я на речку шла», «Я тебя дождусь». Для запоминания цифры «3» – три точки и два тире (ти-ти-ти-та-та) мы знали: «Идут девчата» и «Не трусь, ребята». К нашему удивлению, большинство этих придумок исходило от угрюмого лейтенанта Федина, который, нам казалось, и смеялся нехотя, лишь слегка скривив губы.

Учение у меня пошло хорошо и месяца через полтора я догнал своего командира отделения сержанта Колганова по количеству передаваемых и принимаемых знаков в минуту. Лейтенант Федин включил меня в команду на окружные соревнования. Но тут все неожиданно изменилось, как говорят, на сто восемьдесят градусов. Теперь оглядываясь на прожитое, понимаю, как много значит в жизни человека это «вдруг» или «неожиданно».

Однажды мы стояли у штаба полка – ждали машину, на которой должны были ехать в Одесский Дом Красной армии на тренировку под руководством мастеров-радистов. К нам подошёл капитан Булыгин, который не мог пройти мимо, увидев бойца без дела или вне строя. Козырнув старшему, мы замерли навытяжку.

– Что за группа, почему здесь стоите?

– Это команда радистов из полковой школы для участия в окружных соревнованиях. Ждем машину, чтобы ехать в Дом Красной армии на тренировку! – не переводя дыхания, отрапортовал я.

– Лучшие радисты, значит?! Хорошо, молодцы... А потом вдруг спросил меня:

– У Вас какое образование?

– Среднее, товарищ капитан.

– То есть как это среднее? – капитан почему-то сердито хмурился.

– Окончил десять классов, – механически чеканю, не понимая, что заинтересовало капитана и почему он посуровел.

– Каким образом Вы оказались в полковой школе? Ваше место в учебной батарее! – Капитан перешёл уже на крик, будто я в чем-то перед ним провинился.

– По приказу лейтенанта Федина.

– Какого лейтенанта Федина? Кто такой Федин? – И не ожидая ответа, приказал:

– Идёмте! Нет, отставить!.. Есть тут кто ещё с десятилеткой? Солдаты молчали.

– Вы, значит, один? За мной!

Мы пришли в казарму первой батареи. Старшине Савельеву капитан сказал:

– Этот боец по непонятным причинам находился в полковой школе. У него среднее образование. Передайте мой приказ командиру батареи, чтобы сегодня же его оформили курсантом в нашей батарее.

По составу это была необычная батарея: вместе с нами юнцами здесь проходили обучение уже взрослые люди с высшим образованием, а несколько человек – даже с учёными степенями кандидатов наук. Ты, наверное, знаешь, что после Финской в армию призвали тех, кто раньше пользовался льготами: учителей, учёных, инженеров, музыкантов... Так что нам, «зелёным», было у кого учиться. Естественно, в батарее царила особая атмосфера дружбы, участливого отношения друг к другу.

Теперь мне ясно – не будь той случайной встречи с капитаном Булыгиным, жизнь моя сложилась бы по-иному. Лучше или хуже – сказать трудно. А то, что привелось пережить не в таком уж далеком будущем, сейчас представляется кошмарным сном. Однако об этом расскажу позднее. А пока я курсант учебной батареи.


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:46:56 MSK
Google