Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Здравствуй, Андрей!»

Документальная повесть, написанная в форме писем другу юности Андрею Миронову. Его последнего – Виктор Мережников, с которым отец учился до войны в алмаатинской школе. В 1998 г. в №№ 9–10 журнала «Простор» вышел журнальный вариант повести. В архиве моего отца есть полный вариант повести, который я и решил постепенно размещать на этом сайте. В повести – зарисовки жизни алтайской деревни 30-х гг., Красной Армии накануне ВОВ, первого года войны, фашистского плена, наблюдения над японскими военнопленными в Сибири, рассказ о злоключениях бывшего военнопленного в первые послевоенные годы.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7

Письмо третье


Как я уже писал, мы, желторотые юнцы с десятилетним обзованием, оказались не только под началом командиров, но и среди старших, высокообразованных интеллигентных товарищей. Образы многих из них остались в памяти до сей поры. Среди них, примерно тридцатипятилетний, командир батареи Окуневский. Чуть выше среднего роста с продолговатым, но не сухощавым лицом, прямым носом, острыми пронизывающими темно-серыми глазами и стремительной, прыгающей походкой, при которой разлетались полы его шинели, он стоит сейчас передо мной, как живой. Мы ни разу не видели его угрюмым или уставшим. Всегда подтянутый, бодрый и требовательный. На взыскания комбат не скупился, но не забывал и про благодарности.

Помню, в летнем лагере старший сержант Кузнецов вёл нас в столовую. У каждого котелок в правой руке. И как часто случалось, неожиданно появился Окуневский. Сержант подал команду:

– Смирно! Равнение направо!

– Остановить батарею! – Приказал комбат.

– Батарея, стой! Направо, равняйсь! Товарищ комбат...

– Вольно! – Окуневский не дал сержанту договорить, обратился к нам:

– Некрасиво выглядит строй, и в чём вы думаете причина?

– В котелках, – первым несмело выкрикнул догадку курсант Лучин.

Комбат повернулся в сторону выкрикнувшего и почему-то сердито спросил:

– Кто сказал – в «котелках»?

Строй молчал. Лейтенант повторил вопрос более требовательно. Тогда Лучин признался:

– Я сказал, товарищ лейтенант.

– Правильно сказал! Правая шеренга должна держать котелки в левой руке, чтобы они были внутри строя, не портили его внешний вид... Вам ясно, сержант?

– Так точно!

– Курсанту Лучину на вечерней поверке объявить благодарность! – неожиданно приказал комбат.

– А как сказать, за что? - Искренне не понял сержант.

– За находчивость, за сообразительность, понимаете?

Окуневский был артиллеристом милостью божьей: работу свою любил, расчёты делал быстро и почти безошибочно – цель поражал чаще со второго, а бывало, что и с первого снаряда.

Однажды мы возвращались с полевых учений и стали невольными свидетелями этой способности нашего командира. Шли по морскому берегу и на несколько минут остановились возле береговой батареи, которая вела учебные стрельбы по движущейся цели. Далеко в море виднелось какое-то сооружение, видимо, из фанеры, внешне напоминающее корабль. Раздавались выстрелы, но столбы воды от взрывов поднимались далеко от макета. Окуневский не выдержал, спрыгнул с яра и попросил командира-моряка попробовать поразить цель. Тот согласился. Окуневский припал к панораме, глянул на макет в бинокль и скомандовал наводчику:

– Прицел... угломер... огонь! – Снаряд разорвался рядом с макетом. Тут же последовала новая команда с поправками, и щепки от «корабля» взлетели над водой:

Несмотря, как поначалу нам казалось, на излишнюю строгость, все мы, старшие и младшие, любили комбата, или вернее гордились им. Жил он интересами и заботами подчинённых. Бывало, вечерами даже в воскресенье, приходил в наш красный уголок с женой и её подругами, чтобы поучить курсантов танцам. Никто из других командиров «не опускался» до такого. Надо сказать, что и курсанты выкладывались до конца. И не только в овладении военными знаниями и умениями. Однажды мы после воскресного вечера, на котором мы пели, играли на музыкальных инструментах, читали стихи, плясали (почти каждый что-то исполнил) Окуневский сказал нам:

– Примерно через полтора месяца будет смотр окружной художественной самодеятельности... Я твёрдо уверен, что первое место ждёт только нашу батарею. – говорил комбат серьезно. – Ответственным за подготовку назначаю курсанта Шеремета. Распоряжения его для всех обязательны.

– Слушаюсь, товарищ комбат, – бодро откликнулся бывший до призыва в армию первым секретарём горкома партии города Смелы Шеремет, который хорошо играл на всех народных инструментах, а в студенческие годы руководил оркестром и хором.

На следующий день, в понедельник, Окуневский пришел в казарму к семи часам утра.

– Подъем! - прокричал дневальный. Батарея построилась.

– Отставить! Отбой! – скомандовал строго Окуневский. Оказывается, строились целую минуту, вместо положенных сорока пяти секунд. Быстро сбрасываем сапоги, брюки, укладываемся под одеяла.

– Подъём! – теперь командовал сам лейтенант. И так повторял до тех пор, пока мы не уложились в сорок пять секунд.

После вчерашнего вечера и тёплого разговора такая строгость показалась несколько неуместной, но ничего не поделаешь – таков был командир батареи, как говорят, ни прибавить – ни убавить.

А про боевые учения и говорить нечего – очень трудно доставались они.

– Противник справа! – командует лейтенант, и мы разворачиваем тяжёлые гаубицы.

– Танки с тыла! Поставить орудия для прямой наводки! – гремит голос Окуневского, и мы, обливаясь потом, тянем на лямках гаубицы на гребень сопки, чтобы развернуть их в сторону «противника».

Вечером все валились с ног, и после отбоя мгновенно засыпали. Не прошло и месяца, как научились действовать в заданном комбатом ритме. Он появлялся на всех наших занятиях, знал каждого курсанта со всеми его достоинствами и слабостями. Уже после войны, узнав главный закон педагогики Макаренко – «Как можно больше требования к человеку, и, вместе с тем, как можно больше уважения к нему», я прежде всего вспомнил лейтенанта Окуневского. Не знаю, читал ли он труды учёного и писателя, но действовал именно по его главному принципу.

Художественная самодеятельность батареи, несмотря на напряжённые занятия, быстро набирала силу. Мы уже несколько раз успешно выступали (я играл на балалайке) в своей дивизии, а потом и на окружном смотре, где, действительно, заняли первое место.

Хочу рассказать тебе об одном нашем выступлении в приморском селе Лузановке, куда мы выезжали из летнего лагеря. Этот вечер остался в памяти. Помню, с утра в субботу наводили лоск вокруг палаток. Сержант Кузнецов подозвал меня с курсантом Лучиным и неопределённо сказал:

– Хорошие веники нужны...

Я не понял, о каких вениках сожалеет сержант, недоумённо развел руками:

– А где их взять?!

– Находчивость требуется, – сержант заговорщицки кивнул в сторону балки, откуда виднелись верхушки берез и осин.

– А-а-а, понятно!

– Значит, действуйте. – распорядился Кузнецов, но добавил. – Конечно, осторожно, там ведь домики комсостава...

– Есть осторожно, товарищ сержант! – козырнули мы враз. Предупреждение было не лишним ещё и потому, что балка находилась за чертой лагеря, и появление курсанта там считалось самовольной отлучкой, со всеми вытекающими последствиями.

Дойдя до крайних деревьев, быстро наломали веток, двинулись назад. Думали уже, что дело сделано, но не говори гоп, пока не перепрыгнешь: навстречу нам шёл капитан Булыгин. Мы, как по команде, побросали ветки и замерли навытяжку.

– Это что такое? Почему за лагерем? Кто позволил портить деревья?

– На веники, – не знаю уж кто из нас промямлил на его гневные вопросы.

– Кто позволил так варварски обращаться с природой?!

– Никто, мы сами... – твёрдо ответил Лучин.

– Батарея? – грозно вопрошает Булыгин.

– Первая.

– Командир?

– Окуневский.

– Немедленно доложите командиру батареи, что я наложил на вас взыскание – десять суток строгого ареста. Он стремительно зашагал в сторону балки. – Сегодня же проверю!

– Молодцы! – похвалил сержант, когда мы вернулись с ветками, нам теперь хватит на всё лето.

Я нерешительно признался:

– Нас капитан Булыгин встретил...

– Что? Кто?! – испуганно спросил сержант.

– По десять суток влепил, – поделился новостью Лучин.

– Да-а-а, – протянул сержант, – это худо, очень худо, братцы.

– Приказал немедленно доложить комбату, а сегодня концерт, без меня обойдутся, а без Лучина как? – он же запевала, – поясняю сержанту.

– Да знаю, знаю я... Натворили, – сокрушался помкомвзвода, – что же делать?! – Докладывать комбату, мудрить нечего, – пожал плечами Лучин.

А сержант не торопился:

– Сейчас Окуневского в расположении батареи нет. Появится он перед отъездом... Значит, ещё время есть помозговать.

В три часа дня начались сборы в Лузановку: ребята переодевались в выходную форму, надраивали бархотками сапоги, подшивали новые подворотнички. В стороне от приятной суеты находились лишь мы с Лучиным – нас ждала «губа». Но, признаюсь, не она кручинила нас – не мы первые и не мы последние – жаль Лузановку: там же после концерта танцы, игры.

Около пяти вечера появился Окуневский. Сержант, конечно, ничего не придумал, да и никаких «мозгов» бы не хватило, чтобы выкрутиться из этого положения. Он мог лишь взять всё на себя – по его же приказу мы ходили – но тогда неизвестно, как бы командир поступил с ним. Не ожидая сержантского вмешательства, мы сами обратились к комбату. Он поначалу опешил, смерил каждого глазами, и, не расспрашивая подробностей, приказал немедленно переодеваться.

Клуб был битком набит. Концерт закончился в девять. Комбат приказал немедленно построиться на поляне возле клуба, который сразу зашумел громкими голосами и музыкой. Нам, конечно, хотелось остаться, хотя бы на полтора-два часа. Некоторые бурчали:

– До отбоя два часа, мог бы разрешить...

– Один раз можно и позднее вернуться, суббота ведь... Но у комбата был настолько строгий вид, что открыто попросить его о разрешении остаться на танцы никто не осмелился.

– Смирно! - скомандовал помкомвзвода. – Товарищ комбат... – Вольно, разрешаю танцевать до двенадцати, – как-то на редкость спокойно сказал Окуневский, но лицо у него оставалось по-прежнему строгим. Он даже не улыбнулся радостному дружному вздоху курсантов.

– Потанцевать, поговорить с девушкой, а потом проводить ее до дома – это естественно, но предупреждаю: в двенадцать ноль-ноль батарея в полном составе строится здесь же.

– Разойдись!

Все мы, конечно, сияли от радости. Лучин обрадовано похлопал меня по плечу:

– Веселись до упаду, на «губе» отдохнем...

Танцевали без устали и без перерыва. Кто-то с кем-то спорил, кто-то смеялся. Окуневский тоже танцевал. Иногда на короткое время отходил в сторону – разговаривал не то с директором школы, не то с председателем колхоза. Мы не заметили, как наступил установленный комбатом час построения.

– Выходи строиться! – гаркнул помкомвзвода Кузнецов.

– У-у-у—! – недовольно загудели в зале, а парни и девчата из местных окружили комбата и принялись уговаривать:

– Разрешите еще, ну, хоть полчасика, товарищ командир! Разрешите – это же в год раз!

И как ни странно, командир батареи улыбнулся и вдруг неожиданно крикнул:

– Сержант Кузнецов, отставить!

В зале закричали «Ура!», захлопали в ладоши – от местных не отставали и мы. В общем, в часть мы прибыли в половине третьего. Быстро и тихо разошлись по палаткам. Некоторое время делились впечатлениями от вечера, потом уснули.

Ты, Андрей, прочитал и подумал: что же тут особенного, почему этот обычный вечер сохранился у меня в памяти? Обычный, да не совсем. Почему комбат уступил просьбам молодёжи? Прежде никогда он своих решений не менял. А тут дважды уступил. И это не объяснить тем, что встреча была накануне выходного дня, и, значит, времени было достаточно, чтобы ребятам отдохнуть. Кажется, его поступок необъясним и тем, что ему понравился концерт, пришлись по душе благодарные зрители. А корыстное желание «купить» себе ещё большее уважение курсантов таким снисхождением – вообще исключается: в его действиях мы не приметили ни разу ни фальши, ни бравады, ни показухи. Вроде поступок несовместим с его характером.

А я с годами все больше убеждаюсь: сделал он это неспроста. Вечер в Лузановке проходил ровно за три недели до начала войны. Думаю, что он предчувствовал приближение этой трагедии – и не только по наитию. Ведь все знали, что на границе сосредоточены огромные полчища фашистских войск. Думаю, многие командиры ждали, что война может начаться со дня на день. И Окуневский, разрешая курсантам повеселиться, возможно, подумал: «Пусть! Может, последний раз!» С точностью, конечно, утверждать нельзя, но сам я уверен, что было именно так.

В понедельник мы с Лучиным ждали отправки на «губу». Однако Окуневский нас не посадил – и это тоже было непонятно: такие приказы он не забывал. Он знал, конечно, больше нас и поступал так, как подсказывала ему совесть командира и человека.

Припоминаю, дней за десять до войны наши командиры не скрывали от нас какой-то озабоченности, может, даже некоторой нервозности. Неожиданно комбата перевели от нас в штаб полка. Перед уходом он приказал выстроить батарею.

– Все взыскания, которые я наложил на вас, снимаю. От лица службы батарее объявляю благодарность!

– Служим Советскому Союзу! – ответили мы дружно. Комбат, козырнув, повернулся кругом и ушёл.

Нашим командиром стал старший лейтенант Васильев, чуваш по национальности, Угловатое широкое лицо, бритая голова, чёрные глаза под густыми бровями, слегка кривые ноги, замедленная походка делали его внешне спокойным, даже флегматичным. Был он противоположностью Окуневскому. И сначала нас разочаровал, но вскоре, когда разразилась война, мы увидели в нем волевого, хорошо подготовленного артиллериста.

Запомнился командир огневого взвода младший лейтенант Куделя. Ему было лет тридцать. Высокого роста, плечистый, с круглым добродушным лицом и рыжеватыми усами, он никогда не унывал. Действовал всегда быстро, точно, без суеты. Любил повторять нам: «Не торопясь, но быстро!» Говорил наполовину по-русски, наполовину по-украински.

– Эх, хлопцы, – начинал он на привале, – подивились бы вы на полтавских дивчат - о, то, кажу вам, гарны!

Кто-нибудь не выдерживал – возражал, дескать, и у них девушки не хуже, есть на кого посмотреть, но Куделя твёрдо стоял на своём.

Чаще всего оппонентом младшего лейтенанта выступал курсант Захарченко. Перепалки между ними на потеху уставшим приносили облегчение.

– А жинка ваша полтавчанка чи нет? – смелел Захарченко.

– Та невже ж ваша черниговська!

– Товарищ младший лейтенант, расскажите, как вы женились?

– Ну, слухай, доберусь я до тоби, ох доберусь, – притворно сердито одёргивал смельчака Куделя.

– Да нам же надо знать, как к ним подходить, к вашим полтавским, – не унимался Захарченко.

– Ото как пидход до гаубицы отработаешь, так и к полтавской дивчине дорогу найдёшь.

– Да гаубица – це ж железо... Або полтавчанки железни?

– Для кого жилизни, а для кого – ни...

– Для кого же ни?

– Для коханого.

– А як стать коханым? Скажите...

– Ну, тади слухай. – Куделя неожиданно наклонялся к уху курсанта Захарченко и громко, чтобы все слышали, говорил. – Вона тобе скаже: «Ты люби меня як душу, а тряси меня як грушу». Так и поступай. Тогда и станешь коханым...

Взвод покатывался со смеху, а Куделя добавляет:

– Покрутишь правИлом пушку и с полтавской дивчиной справишься – як пушинку будешь поднимать её на руках.

После таких диалогов от усталости не оставалось и следа.

До выезда в военный лагерь наш полк был на конной тяге. Куделя назначил меня своим коноводом. Однажды учебную тревогу объявили в воскресенье. Я, быстро оседлав коней, помчался на квартиру к Куцеле. Дверь открыла его жена, которая меня уже знала.

– Что случилось?

– В часть срочно вызывают. В коридор вышел сам хозяин.

– Поди, Окуневский объявил тревогу?

– Так точно.

– У меня ж динь рождения... Что же ему не сидится в выходной?!

Я стоял молча.

– Скажи, что не застал меня дома, – продолжал Куделя, – або заболив или ушёл в театр... або, ну его к чёртовой бабушке...

– Так что сказать комбату, товарищ младший лейтенант?

– Та ничего, зараз поидимо...

Через четверть часа мы были в части. Приказав расседлать коней, Куделя ушёл в штаб. Но на тактических занятиях его не было. Очевидно, Окуневский разрешил ему вернуться домой.

Восемнадцатого июня, во время «мёртвого часа», нас неожиданно подняли по тревоге. Командир батареи Васильев приказал:

– Быстро в орудийный парк. Генеральная чистка и смазка орудий!

Это всех озадачило: орудия мы чистили «генерально» недавно, а по воинскому Уставу делать это положено раз в год. Повторная смазка обязательна только перед наступлением боевых действий. К ужину задание было выполнено.

Девятнадцатого июня утром нас построили и объявили, что занятия по расписанию отменяются. Старшина приказал сдать рабочее обмундирование и одеть выходное. После переодевания мы оказались предоставленными самим себе. Я написал письма – родителям, брату. Потом почти всей батареей ходили купаться. А к вечеру по лагерю разнеслась весть о крупных маневрах, в которых будут участвовать сухопутные, морские и воздушные войска. Руководить ими будут непосредственно К. Е. Ворошилов, С. М. Будённый и С. М. Тимошенко. Это вызвало заметный подъем: возле палаток пели, плясали.

Мы с земляком Алексеем Розановым решили пройти по лагерю. У одной из палаток встретили уже знакомого тебе Сашу Жулёва. Виделись мы с ним редко, так как служили в разных дивизионах, поэтому искренне обрадовались.

– Привет, земляки! – первым закричал он.

– Здорово, Саша!

– Двигаем, значит, на маневры?!

– Да вроде бы, – спокойно сказал Алексей.

– Может, увидим Ворошилова и Будённого, вот бы замечательно, – размечтался Саша. Но продолжить разговор нам не дали: Сашу позвал настойчивый голос:

– Жулёв, что ты там стоишь, давай запевай! Саша пошёл к группе ожидавших его солдат.

– Ну ладно, земляки, – махнул он нам рукой, - завтра я забегу к вам.

В следующий день снова не занимались. Хорошо помню озабоченные лица командиров. Теперь мы связывали это с предстоящими манёврами и участием в них легендарных полководцев гражданской войны. Перед обедом командир батареи повёл нас в орудийный парк. Там мы впервые увидели тягачи СТЗ-5-НАТИ. Они походили на танкетки: бронированная кабина для водителя, кузов с бортами для орудийного расчёта, гусеничный ход. Старший лейтенант пояснил:

– Вот наши новые «кони», скорость у них до двадцати километров в час. В кузове размещается расчёт, а взвод управления двигается на автомашинах, – и он махнул рукой на полуторки, которые стояли впереди тягачей.

– Внимание! – скомандовал комбат. – Орудия на передки! Мы быстро выполнили команду.

– Хорошо! – похвалил Васильев, – и подал новую команду. - По машинам!

Через минуту курсанты сидели в кузовах тягачей и полуторок.

– Хорошо! – повторил комбат и обратился к старшему сержанту Кузнецову:

– Ведите батарею на обед.

Двадцать первого июня нам приказали снять палатки. Их увезли на трехтонках бойцы из какой-то другой части. В ночь с двадцать первого на двадцать второе мы спали под открытым небом.


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:46:57 MSK
Google