Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Здравствуй, Андрей!»

Документальная повесть, написанная в форме писем другу юности Андрею Миронову. Его последнего – Виктор Мережников, с которым отец учился до войны в алмаатинской школе. В 1998 г. в №№ 9–10 журнала «Простор» вышел журнальный вариант повести. В архиве моего отца есть полный вариант повести, который я и решил постепенно размещать на этом сайте. В повести – зарисовки жизни алтайской деревни 30-х гг., Красной Армии накануне ВОВ, первого года войны, фашистского плена, наблюдения над японскими военнопленными в Сибири, рассказ о злоключениях бывшего военнопленного в первые послевоенные годы.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7

Письмо пятое


Вот так, дорогой Андрюша, плен, потом лагерь смерти. Такое невозможно было не только представить заранее, но оно не укладывается в уме до сей поры. Не верится, что это было наяву. Больше трёх лет длился кошмар.

Помню, что по первости на происходящее смотрел, будто со стороны, хотя рана не давала покоя, и, так сказать, приземляла... Смотрел и удивлялся поведению некоторых пленных. Как в спектакле разглядывал немецких солдат. Помню, вроде бы и ужаса всего случившегося не осознавал по-настоящему. Не знаю, чем это объяснить. Наверное, молодостью, а может неожиданной, быстрой сменой обстоятельств, а потому происходящее просто не укладывалось в голове, не вязалось со всей предшествующей жизнью, с воспитанием. Помню, с удивлением смотрел на пожилого уже капитана, который плакал навзрыд, причитая:

– Какой ужас, какой ужас, что же это мы..? Что же будет, что будет?

Почему он плакал? Почему на него никто не обращал внимания, да кажется, он и не хотел этого...

Помню, первый «обед» в плену. Привезли в каком-то чёрном от сажи котле «суп»: горелая сырая пшеница в тёплой мутной воде. У нас ни у кого ни котелка, ни миски, ни кружки. «Суп» получали кто в пилотку, кто в подол гимнастёрки, а кто в пригоршню. Как говорится, голод не тетка, мы с трудом разжёвывали пшеницу. Один из немецких солдат, совсем молодой, вдруг обратился к нам... на чистом русском языке:

– Что, невкусно? – Скалился он нагло. – Сами жгли, вот теперь сами жрите...

«Кто он, – думал я с удивлением, – почему говорит по-русски, где успел научиться?»

Тогда, конечно, я ещё многого не знал, мне просто не могло придти в голову, что некоторые предатели успели стать солдатами вражеской армии...

Нас везли в Германию с остановками в перевалочных лагерях. И всюду на стенах бараков крупно чёрной краской видели одно слово: ТИФ! Кто-то рассказал, что в первые месяцы войны тут содержались советские военнопленные, и все они погибли от тифа. Когда разразилась эпидемия, немцы перестали заходить в лагерь. О медицинской помощи даже думать было смешно. Гибли ежедневно сотнями. Мёртвых закапывали здесь же. Можешь представить себе, что там творилось?!

Первый перевалочный лагерь, в котором нас поместили, был поделен на зоны: в одной – русские, в другой – украинцы, в третьей – другие национальности. Ты, конечно, понимаешь, с какой целью они делили пленных. Эта их примитивная хитрость, конечно, же не породила вражды между нами. Но появляться в чужой зоне запрещалось. Не зная о запрете, сразу по прибытии я пошел по лагерю с надеждой встретить знакомого. Остановился возле барака, смотрю на измождённые лица пленных. Не успел оглядеться, как кто-то сзади ударил меня по голове. Оглядываюсь и глазам не верю: средних лет мужчина, в форме нашего майора. Лицо у него искажено от злобы, в руках резиновая дубинка, а на левом рукаве повязка лагерного полицая. Он замахивается снова и кричит благим матом:

– Я тебе покажу, сволочь, как бродить где не положено, я тебя, гада...

И я, собрав все силы, побежал. Он было погнался за мной, но отстал, может, испугался сгрудившихся в гневе пленных.

Тогда мне и рассказали о зонах, которыми фашисты пытались разделить наших людей по национальностям, разжечь вражду между ними. И в тот момент я даже не обращал внимания на сочившуюся с головы кровь – он все-таки рассек мне кожу, я думал и удивлялся: «Как же так? Ведь он же наш офицер?»

Приключалось и такое: познакомился с лейтенантом, моим ровесником. До плена мы друг друга не встречали. Парень показался неплохим. Вспоминали фронтовую жизнь, школьные годы. Однажды у меня расстроился желудок, и я решил на ночь не есть. А пайку эрзац-хлеба – кусочек граммов сто пятьдесят спрятал на его глазах под соломенную подушку. И, ночью пайка исчезла... Утром я презрительно глянул на него и он, воротя лицо в сторону, прогнусавил:

– Тебе же всё равно нельзя есть, а у меня заныло под ложечкой... Я и вспомнил про твой паёк... Ты прости, ты же...

И в его бормотании я отчётливо уловил... чуть ли не упрёк: дескать, раз сам не мог съесть, отдал бы товарищу, а то вот навел на грех...

И я, представь, опешил и промолчал, и всё не выходило из ума: «Как же так? Его же, подними я скандал, пленные могли убить?!»

Мелочь? Может быть, но видишь, дорогой Андрей, она, эта мелочь, уже полвека не стирается из памяти... Значит, не мелочь! И сейчас, держа в руке кусочек хлеба, часто вспоминаю о том лейтенанте...

Через два месяца привезли нас в Баварию и разместили в большом лагере невдалеке от города Хаммельбурга. Позднее, уже после войны, узнал, что в то время там находился генерал Карбышев, но я его не видел и ничего о нем не слышал. Пробыл там около месяца. Оттуда в числе девяноста человек попал в Судеты в небольшой лагерь, где мы обрабатывали поваленные деревья: обрубали сучья, счищали кору, распиливали, складывали брёвна в штабеля. Из этого лагеря я с двумя товарищами вскоре бежал.

Незадолго до нашего побега в лагере произошло событие, которое поразило всех нас какой-то пронзительной болью. Среди нас был пожилой майор Васильев. У него болели почки. Опухший, пожелтевший, с водянистыми мешками под глазами в последние дни он уже не поднимался на ноги, отказывался от баланды. Отхлебывал одну-две ложки и отодвигал миску. И вот утром, с трудом уже выговаривая, он неожиданно попросил:

– Братцы, возьмите меня на работу в лес.

– Что ты?! – первым откликнулся капитан, который был у нас за старшего, – Стоять не можешь, а на работу?!

Прошу вас, может последнее моё желание, – майор умоляюще оглядывал собравшихся вокруг. – Неужели трудно дотащить? Недалеко же... Последнее моё желание...

Действительно, до леса, где мы работали, не больше двухсот метров, донести было можно. Но капитан, жалея майора, не соглашался:

– Что ты там будешь делать? На холодной земле лежать?

– Очень прошу, не откажите, хочу на свежий воздух... Подышать хочу...

Капитан обратился к нам за советом. За всех ответил высокорослый старший лейтенант:

– Давайте попробуем, может у человека на самом деле последняя просьба.

В общем, тот старший лейтенант и ещё один, по фигуре под стать ему, взяли подмышки больного и буквально вынесли из лагеря. Охранявшие нас солдаты не обратили внимания, а может, и не заметили, что несут в лес больного.

– Вон туда меня, – майор показал в глубину деляны.

Настелили ему хвойных веток, уложили, но он, тяжело дыша, приподнялся и сел, отвалившись на пень. И тут он открыл свою тайну:

Хочу умереть здесь, на виду у Родины, - сказал он спокойно и твёрдо, на лице у него появилась улыбка. Мы переглянулись, не понимая, о чём он говорит.

– По-моему, бредит он, – заметил капитан, – зря чуть живого сюда приволокли.

– Вот она... Родина, смотрите!– Майор поднял правую руку и показал на восток. – Это Россия-матушка, наша родная мать...

Мы все глянули в ту сторону, куда он указывал. И меня, как и, наверное, других, обожгло: метрах в пятидесяти, сразу за изумрудной поляной, на фоне темно-зеленой стены сосняка возвышалось несколько берёз. Листва на них уже пожелтела и от того, видимо, они выглядели особенно светлыми.

– Да, братцы, это Родина, – тихо, теперь уж больше себе. – Прости меня, Русь, прощайте, милые люди мои...

До сих пор не могу понять, как мы раньше не обратили внимания на берёзы. Видеть мы их видели, да только не так, как майор. Никто не сдержал слёз. Плакал и майор.

– Роботи, роботи, арбайтен! – это обращался к нам цивильный мастер, который нами руководил. Ему уже лет семьдесят. В первую мировую войну он побывал в плену в России и знал какое-то количество русских слов. – Не нато лодыр, ната шнель роботи!

«Роботи, роботи!» – передразнил его капитан.– Видишь вон, камрад умирает, штербен, понял?

Старик подошел к майору, долго молча смотрел на него, потом махнул рукой и заключил:

– Да, да, капут...

Весь день немец молчал – то бесцельно вышагивал по деляне, будто измеряя её, то садился на пенек и дымил трубкой. Может, вспоминал, как сам был в плену, о котором нам не однажды рассказывал, причём всегда хвалил русских за доброту, повторял, что в России их хорошо кормили, никогда не били и не оскорбляли. И надо сказать, что к нам он относился с милосердием, иногда кричал, для виду, когда приближалось какое-нибудь начальство. Его не интересовало, как мы работали, что успевали сделать за день. И за такое «невнимание» пленные были благодарны ему.

Майор Васильев к вечеру скончался. Обнажив головы, мы долго стояли возле него и не сводили глаз с берёз, которые горели красным цветом в лучах предзакатного солнца.

Солдаты охраны разрешили похоронить майора рядом с берёзами. Ты, наверное, удивишься такой доброте? Не удивляйся, это были не эсесовцы, люди уже пожилые или больные, в общем, негодные к строевой службе. И безразличным поведением они походили на нашего цивильного мастера.

На деляне раз в неделю появлялся инженер в короткой спортивной куртке, в замшевых шортах и в шляпе с кисточкой. На рукаве у него красовалась повязка со свастикой. Это был фашист – и по форме, и по содержанию. Он с ненавистью смотрел не только на нас, но и на солдат из охраны.

...Над могилой майора мы насыпали высокий холм, обложили его дерном. Вижу это место, будто случилось все вчера. И когда вспоминаю смерть старшего товарища, становится больно на душе: ведь никто из близких не узнает о его смерти, никогда не придёт на его могилу. Он всегда будет числиться среди «без вести пропавших». Сколько их в чужой земле?! Кто их сосчитает?! Никто из нас, оставшихся в живых, не мог сообщить о кончине майора: не знали, из какой он части, откуда родом, кто у него остался дома. Васильевых на Руси ничуть не меньше, чем Ивановых и Петровых. Ты, Андрей, не сможешь представить себе, сколько ужасов в моей памяти связано с этими словами «без шести пропавшие», какая бесконечная вереница трагедий!

Вскоре после смерти майора нам удалось бежать. Воспользовавшись густым туманом, мы утром ушли с места работы. Ночами шли на восток, днями – отсиживались в лесу, в копнах сена, в зарослях балок и оврагов. Встреча с каким-либо человеком могла окончиться для нас арестом. На помощь населения мы тоже не рассчитывали, так как за это помогавших нацисты казнили. Вспоминаю то далёкое и вечно близкое время, и диву даюсь, за что только фашисты не казнили! Например, в концлагерях смертью карали за хранение... иголки, нитки, карандаша, листка бумаги...

Через месяц нас схватили гестаповцы. Начались допросы. Если им удавалось установить, из какого лагеря бежали пленные, они обязательно возвращали их туда же и публично казнили – чаще вешали в назидание другим. Мы твердили, что нас везли на работу, что отстали от поезда... Через неделю избиения прекратились. Нас перевозили из одного застенка в другой, а в феврале тысяча девятьсот сорок третьего года привезли в лагерь смерти Маутхаузен. То, что мы там увидели, трудно передать словами. Зверство, садизм, необузданность эсесовцев царили в лагере, беззаконие там было законом.

Чтобы ты лучше представил концлагерь, привожу описание этого ада, сделанное чехом Драгомиром Бартой. Лучше, чем ему, вряд ли кому это удалось:

«B лагере были узники многих национальностей. Это был новоявленный Вавилон. Литейщики из Ленинграда, Магнитогорска, Милана, Остравы, Дюссельдорфа, Катовице, Парижа. Шахтёры из Астурии, Донбасса, из Северо-французского угольного бассейна, из Кладно. Крестьяне с Великопольской равнины, с Поволжья, Украины, Герцеговины, из долины Роны, с Венгерских степей. Рыбаки с Сахалина, с Сицилии, с горных фьордов Югославского Адриана и с Французских берегов Атлантики. Виноделы из Молдавии, со склонов Аппенин, с Пелопоннеса, из долины Рейна. Моряки из Архангельска, Барселоны, Марселя и всех европейских портов. Люди из шумных городов и из деревень. Голландцы, албанцы, киргизы, люксембургцы, казахи и т. д. Кузнецы, слесари, студенты, пекари, профессора, таксисты, врачи, лётчики, сапожники, адвокаты, торговцы, повара, художники-академики, фабриканты, учителя, плотники, генералы, полковники, перчаточники, священники, послы, часовых дел мастера, министры, журналисты, нефтяники, писатели, портные, чиновники, садовники, владельцы шансоне из всех больших городов Европы. Были там карманные жулики и воры международного калибра, гордящиеся своим воровским именем, злодеи-убийцы, владельцы бардаков, гомосексуалисты – всё, что способна представить фантазия. Политические рядом с людьми, посаженными случайно при массовых репрессиях, рядом с вечными тюремщиками католики, протестанты, православные, магометане, толкователи библии, представители различных сект. Масса беспартийных, консерваторов, социал-демократов, анархистов, социалистов, демократов, либералов, националистов, радикалов, но больше всех – коммунистов. Мужчины зрелого возраста, юноши, старики, а иногда совсем дети – восьми, девяти лет. Пёстрый базарный мир. Совесть и подонки Европы. Неграмотные рядом с наиобразованнейшими людьми эпохи. И всё это на небольшом клочке земли, огороженной несколькими рядами колючей проволоки, по которой шел электрический ток. На охранных вышках эсесовцы с пулемётами и гранатомётами. В деревянных бараках по пятьсот, шестьсот человек. Спали на трёхэтажных кроватях, поставленных вплотную друг к другу. Ширина кровати восемьдесят сантиметров. На каждом её этаже спали по два и по три узника. Люди ежедневно умирали от голода, холода и непосильного труда. Лагерь всё время пополнялся новыми узниками. Нацисты надеялись, что созданные ими условия породят национальную и социальную неприязнь, ненависть узников друг к другу. Но все честные из находящихся в лагере объединялись. Люди изучали языки, вырабатывая свой международный жаргон. Разговорная трудность преодолевалась совместно. Иными словами, между узниками возникала и утверждалась дружба, вырабатывалась настоящая международная солидарность. Её хребтом, её надеждой и опорой были коммунисты. Именно они сыграли главную роль в том, что жизнь узников не превратилась в хаотическое, безудержное уничтожение друг друга. Именно они в тех неописуемо страшных условиях добивались победы добра над злом. Зло же в концлагере было наихудшим, зато добро наивысшим. Дружба, которая там возникала, вечна».

Вот куда я попал, дорогой Андрей. Деятельность коммунистов, конечно же, нельзя было сразу увидеть. Коммунисты действовали скрытно, с риском для жизни, но действовали! Об этом я узнал позже, сейчас я видел ад. Нас привезли вечером, приказали раздеться догола, снять обувь и поставили лицом к стене. Мы корчились стоя на снегу, а прямо над нашими головами на вышке охранник-эсесовец, не обращая на нас никакого внимания, насвистывал какую-то мелодию. Бог ты мой! Не могу сейчас сказать, сколько времени мы «танцевали» голыми и босыми на снегу. Наконец, группа узников под командой эсесовца принесла нам деревянные башмаки, нательное бельё. Ночевали в бане, расположенной в подземелье, сидя на бетонном полу. Утром нас окатили холодной водой и вывели на аппельплац, где стояли, построенные побарачно, узники: желтые лица, скелеты обтянутые кожей, не люди, а мертвецы в полосатых робах. Душераздирающие крики избиваемых, лай эсесовцев и их помощников из числа узников – профессиональных преступников... Так я попал в ад.

Каждый день утром и вечером несли, везли на специальной телеге трупы к крематорию с высокой трубой, из которой круглые сутки валил дым, обдавая лагерь запахом сгоревших костей и мяса. Вешали, расстреливали, забивали дубинками, кулаками, пинками, душили за горло, топили в бочках с водой. Трупы, трупы, трупы... Их можно было увидеть всюду: в бараках, возле бараков, на площади для построения, в каменоломне, где узники, надрываясь, перетаскивали камни, часто без всякой цели, просто с места на место. Сколько бы я ни перечислял ужасы концлагеря, им не будет конца. Просто не верилось, что всё это наяву и, может, поэтому я и здесь на всё смотрел, как в театре. Скажу тебе больше: я периодически... уходил из ада. Как? Об этом напишу в следующем письме.

Подробнее об этом в следующем письме.


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Wednesday, 02-Apr-2014 22:46:59 MSK
Google