Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Повесть «Здравствуй, Андрей!»

Документальная повесть, написанная в форме писем другу юности Андрею Миронову. Его последнего – Виктор Мережников, с которым отец учился до войны в алмаатинской школе. В 1998 г. в №№ 9–10 журнала «Простор» вышел журнальный вариант повести. В архиве моего отца есть полный вариант повести, который я и решил постепенно размещать на этом сайте. В повести – зарисовки жизни алтайской деревни 30-х гг., Красной Армии накануне ВОВ, первого года войны, фашистского плена, наблюдения над японскими военнопленными в Сибири, рассказ о злоключениях бывшего военнопленного в первые послевоенные годы.




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




»Новости по теме нацистских концлагерей

Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7

Письмо седьмое


Привет, Андрей! Не дожидаясь ответа на последнее письмо, я продолжаю рассказ о «фильмах» под одеялом. Сейчас вот думаю и всё больше убеждаюсь, что целительная сила их у каждого узника зависела, очевидно, от увиденного и пережитого в прошлом, от яркости тех событий, свидетелем или участником которых довелось ему быть.

У меня, скажу тебе, было о чём вспоминать, хотя родился и вырос в маленьком и оторванном от больших городов сибирском поселке. Всего восемьдесят дворов, две улицы: одна на горе, другая под горой. Между ними речка с удивительно домашним родным названием – Степачиха. От верхней улицы к воде круто сбегали берёзы, осины, тополя. Весной, когда всё зеленело и в палисадниках зацветала черёмуха, посёлок становился сказочным, недаром в окружающих сёлах называли его райским уголком. И многие мои фильмы «снимались» именно здесь. А начинались иногда после какого-нибудь конкретного случая концлагерной жизни, а то и просто закрывал глаза и словно улетал туда, где родился и рос.

Однажды, когда я находился в небольшом побочном лагере Маутхаузена, на шее у меня соскочил чирей, да такой, что голову не повернуть. Никуда не денешься – пришлось идти в ревир – подобие медицинского пункта, в котором работали три врача – узника. Лечить по-настоящему они не могли: у них не было ни лекарств, ни аппаратуры. И шли к ним больше за добрым словом и советом, которые они чаще обращали в трагикомические шутки. При мне врач наказывал узнику:

– Одевайся потеплее, не ешь жирного, утром – не больше одного яйца, в обед – лучше куриный бульон с белым сухариком, перед сном полезна тёплая ванна, да и стакан сухого вина не помешает...

Больной узник-скелет кивает в знак согласия: «Да, да, да» – и уходит с горькой улыбкой.

Ожидая врачебного приема, я вдруг услышал из «кабинета» врачей (отгороженного в коридоре марлевой занавеской угла) звуки ... гармошки. Представляешь: люди гибнут, ежедневно возле лагерных ворот накапливается куча трупов – под вечер их увозят в центральный лагерь в крематорий, больных не перечесть, все еле передвигаются от голода и недугов, а тут гармошка!

– Откуда это? – Спросил я у русского узника, который подметал пол.

– Не знаю, кто-то принёс и оставил... Врачи всех встречных и поперечных спрашивают: умеет ли кто играть, и никого не найдут...

– А я когда-то баловался, – робко выговариваю, а подметальщик не стал даже уточнять, хорошо ли играю, сразу скрылся за занавеску. Послышался его торопливый говор:

– Там один русский умеет играть...

Врач приоткрыл занавеску:

– Кто? Ты? Ну, пойдём, попробуем... Поглядим, на что ты способен.

Гармошка двухрядная, немецкая – мне знакомая. Отличие только в том, что одна и та же нота у русской гармошки звучит в растяг, а у немецкой – при сжатии меха. Я эту разницу быстро установил. Взял несколько аккордов.

– О, он умеет, сразу видно! – Воскликнул врач. – А ну, сыграй что-нибудь русское...

Признаюсь, пальцы плохо слушались, но всё-таки знаменитая в ту пору «Казачья песня» получилась. Фантастически торжественно зазвучали в фашистском аду звуки гармошки. Ожидавшие приёма заулыбались. Врач-чех показывает пальцем на дверь, дескать, зайди туда, потешь, больных – это лекарство. Иду. На деревянных скрипучих кроватях лежат те, кто уже ни сидеть, ни стоять не может. Но некоторые приподнимают головы, когда по просьбе врача я начал играть.

Узник с опухшим лицом, из самого угла с трудом выговаривает:

– Попробуй русскую деревенскую, «Подгорну».

Я исполняю заказ, и не верится мне, что не во сне, я наяву льются родные с детства звуки.

Вечером подошло к моим нарам несколько узников, один из них сказал по-немецки:

– Иван, пойдем, повеселим людей...

И хотя сил у меня, как говорится, было в обрез, да и чирей не давал ни на минуту забыться, я слез с нар, и мы пошли по баракам. За полчаса до отбоя вернулись к себе. И тут «организатор» неожиданно подаёт мне мешочек с ... кусочками хлеба...

– Вчера чехам и полякам выдали посылки, вот они за музыку тебе просили передать... (см. комментарий в конце стр. – А. Н.)

В тот вечер я смотрел под одеялом фильм, который можно назвать «Тальянка».

...Учусь в третьем классе. Зима тридцать третьего выдалась на редкость морозной и снежной. Весна же пришла быстро и споро. В такую пору оказаться в степи одному очень опасно. Колеи на дорогах сохранились, но по ним не проедешь. Лошадь утопает по брюхо, и через сотню метров выдыхается. Пешему тоже не пробраться. Иван Фектистов – главный заводила молодых, задержался до вечера в соседнем селе и решил добраться до дому пешком. Чуть не погиб: несколько раз проваливался по пояс, весь вымок и промерз до костей. До дому добрался в темноте, больше полз, чем шёл. Парня еле отходили, распутица в наших краях – дело не шуточное: снег рыхлеет быстро, становится предательски топким.

В такую распутицу всей семьёй мы ждали возвращения из города старшего моего брата Григория.

– Поди не вздумает ехать по такой дороге, переждёт день-два, пока снег сойдёт, – беспокоится мать.

– Не пропадёт, – возражая ей, машет рукой отец, – ночью явится, когда подмёрзнет... Никуда не денется... Не дурак же...

За полночь проснулся от громких голосов: брат приехал. Заспанный выхожу из горницы.

А тебе привёз такой гостинец, что ахнешь, – говорит он и достаёт из мешка поблёскивающую украшениями маленькую гармошку. Садится на лавку, растягивает меха, раздаются нестройные звуки. Я тяну руки – не могу дождаться, когда он отдаст её мне. А брат Григорий нарочно не торопится.

– Называется «Тальянкой». Учись, сменишь Таланина, а то его девки совсем замаяли...

Взяв гармонь, внимательно разглядываю её. Мать говорит, чтобы шёл спать, завтра в школу... В горнице ставлю гармошку на этажерку, напротив кровати, тушу лампу и не перестаю думать: как на ней играть? Проснулся, как только рассветало, отец ушёл на работу, брат ещё спит. Схватил свою тальянку и выхожу из горницы. Мать растапливает печь.

– Поди уж играть собрался? Разбудишь всех.

– Я потихоньку...

Усаживаюсь на подоконник, осторожно растягиваю мех, нажимаю на лады – не получается.

– Так сразу не получится, – участливо поясняет мать, – сразу-то ни у кого не выходило, к Таланину сходишь, он покажет.

Сестрёнки просыпаются, тоже радуются гармошке. В школу не пошёл. Мать начала было строжиться, но брат заступился:

– Ничего не стрясётся, если один день и пропустит.

– Ну, ладно, бог с ним, – соглашается мать, – всё равно и в школе у него гармошка будет на уме...

Целый день не слезал с подоконника, пиликал-пиликал и дошёл до того, что стало получаться вроде той «Подгорной», под которую девки плясали и состязались в частушках. Под вечер вынес её на улицу, чтобы похвалиться перед сверстниками – ни у кого же не было такого богатства. А через день пришёл к нам Таланин и прямо с порога:

– Показывай, что у тебя за гармонь завелась...

Гармошка, конечно, самая примитивная: справа десять ладов, слева – три баса. Особенно не разыграешься. Но Василий хвалит тальянку: с неё и сам начинал. Потом показывает мне переборы пляски. В те секунды я позабыл обо всём на свете. Начинаю пилить самостоятельно. А после с месяц, наверное, ежедневно бегал к Таланину, и он не сердился, терпеливо пояснял и показывал.

– Давай, давай, осиливай, определю тебя своим помощником.

И от таких слов я таял, убегал домой, не чуя под собой ног. Молодёжь у нас вечерами собиралась на Бугре. Так называли в деревне ровную поляну на пригорке, окружённую тополями. Там плясали, пели, играли в «Ручеёк», «Третий лишний», ссорились, случалось, и дрались. Расходились за полночь, а самые неуёмные парии потом ещё «блукали» по деревне, чуть ли не до рассвета, горланя и насвистывая под гармонь. По возрасту я ещё не подходил к Бугру, но как-то насмелился попроситься у матери сходить на вечеринку, и, чего не ожидал, она согласилась:

– Иди поиграй. Может, кто и смеяться станет – больно уж гармонь малюсенькая, а ты играй... Смотри, только недолго.

И вот, в сопровождении ватаги своих ровесников, иду на Бугор. Тальянку несу за ремень, как чемодан. Послышались разухабистые переливы двухрядки – это заиграл мой кумир. И когда мы подошли, в кругу плясали известные в деревне соперницы Тонька Шигараева и Фенька Иванилова. Они «не поделили» Ваську Бондарева. Сначала «ходил» он с Фенькой, а потом перекинулся на Тоньку. Поёт Фенька звонко с приплясом:

Выхожу, да выхожу,
Милые девчаточки...
Кое-кто у нас меняет
Девок как перчаточки...

Тонька приостанавливается и, глядя свысока на пляшущую перед ней соперницу, отвечает:

Как по ранней по весне
Речки разливаются...
У милёнка кудри черны
В кольца завиваются...

Василий – действительно кудрявый и смуглый, в посёлке его зовут цыганом. В те минуты он стоит в стороне, о чём-то толкует с дружками, и, похоже, не замечает ни ту, ни другую из соперниц. И Феня, гордо повернув к нему голову, запела ещё громче:

Милый думал – брошусь в омут,
Что с другой он стал ходить.
Будто клином свет сошёлся,
Будто некого любить.

Парни усовершенствовали эту частушку: вместо слова «ходить» пели «гулять», вместо «некого» – «некому», вместо «любить» – «давать» и горланили её, «блукая» по ночному посёлку.

– Ну, схватились, – бросает громко Лёвка Потапкин, – пока не упадут, не расцепятся.

А я, хотя и слышу частушки, разбираю разговоры, вижу всё вокруг, но глаза держу только на гармонисте. Он, пока девушка поёт, играет приглушённо, даёт возможность всем уловить смысл, а когда частушка заканчивается, приподнимается, и так залихватски делает проигрыш, что ноги сами приплясывают.

Вдруг Таланин заметил меня, перестал играть.

– Наконец-то, объявился, давай не жмись, подходи сюда, – он встал, взял меня за руку: и посадил на своё место. – Девоньки, у меня теперь сменщик... А, ну, рвани «Товарку», не робей!

От волнения дрожали руки, а тут ещё какая-то девчонка подначила:

– Ох, миленький, какая крошечная у тебя гармошечка, вся в хозяина...

Таланин не дал в обиду:

– Маленькая?! Ты послушай сначала, потом суди...

И я заиграл. Ту, самую первую «Товарку», которой научил Таланин.

И началось. Девчата выходили на круг, одна пара за другой, а я упоённо играл. Старался делать всё, как мой учитель.

– Ванечка, ещё поиграешь нам с Катей или совсем пристал?

– Не, не пристал, – бурчу в ответ, а сам уже потом обливаюсь.

– Вот тебе и маленькая, а звенит не хуже настоящей...

– Мал золотник, да дорог...

– А она и есть настоящая, какая же ещё? – Говорит Тимка Зеленин. – Вон как ревёт, поди, в Шумилихе слыхать.

Шумилиха – деревня небольшая, под стать нашей, только я не люблю её, потому что стоит она на горе и вокруг ни единого деревца.

Незаметно подошёл Таланин, положил руку мне на плечо:

– Отдохни малость.

В установившейся вдруг тишине спросил:

– Как мой сменщик наяривает?

И девчата загалдели, подшучивая над Таланиным:

– Да он не хуже тебя!

– Хватит, отзазнавался!

Василий останавливает:

– Затараторили! А как же иначе? Он же мой ученик! Таланин не будет учить кого попало!

– Он взял у меня тальянку и выкрикнул:

– А ну налетай, кому невтерпёж!

Вот сейчас вспоминаю те девичьи парные пляски и удивляюсь: пара за парой, непрерывно выходили на круг и одни действительно выплясывали какие-то коленца, а другие просто ходили друг за другом. Та, которая пела, останавливалась, а когда заканчивала, притопывала, и шла вокруг подружки, которая заводила свою частушку. И о чём только не пели! Вся жизнь деревни находила отражение в этом творчестве. В частушках что-то высмеивали, кого-то оскорбляли, кем-то восхищались. На круг выбегает Клашка Фёдорова и сходу поёт:

На высокой на горе
Мельница вертится
А Петюня Воробьёв
На постели ссытся.

Однако девушки пели в основном про любовь, про измену, про верность. Парни же горланили чаще «охальные» частушки. Потапкин Лёвка часто повторял такую:

Моя милка активистка
Стала трактор изучать
На моём ... училась
Скоростя переключать

Сколько же я слышал этих «охальных», а точнее матершинных частушек! И откуда они брались?!

Василий, наигрывая, прошёлся по кругу. Кто-то из парней после каждой частушки стал лихо подсвистывать. А Василий, не переставая приплясывать, то поднимал тальянку высоко над головой, то выставлял далеко вперёд, будто специально показывая, какая она хорошая.

Так я стал гармонистом. Позднее отец купил мне двухрядку. Тоже привёз неожиданно ночью, вернувшись с ярмарки.

– Вот держи, сынок, а то из тальянки-то вырос уже...

Довелось снова учиться, но двухрядку освоил быстрее. С той поры превратился в самого желанного гостя на Бугре. Возвращался домой обычно заполночь. Тихонько пробирался на сеновал, где хранилась моя постель. А утром вставал с трудом – мать по нескольку раз принималась будить, но, говорят, такова участь всех деревенских ребят, а уж гармонистов и подавно.

...Чувствую: мать будит сердито, а потом отходит, и я радуюсь: можно ещё поспать. Но радость оказывается преждевременной: слышу зычные крики, злобную брань. Открываю глаза, придя в себя, понимаю, что ещё вечер, и я только было начал засыпать. Почему-то узники приподнимают головы, вглядываются в середину барака. Там несколько эсесовцев что-то гортанно выкрикивают. С ними старший нашего барака – узник, в прошлом профессиональный взломщик. Рядом с ним такие же старшие из других бараков. Один из них залез на третий этаж нар и что-то привязывает к выступающей матке. Различаю толстую верёвку с петлёй на конце.

– Что это? – Шепотом спрашиваю у соседа.

– Ослеп что ли? Петлю готовят.

– Кому?

– Иди, спроси...

И тут в барак вводят избитого и окровавленного узника.

– Залезай, надевай галстук сам...

В бараке воцарилась гробовая тишина: к трупам мы привыкли, видим их десятками ежедневно, но такого ещё не случалось. Обречённый вдруг неожиданно громко и поразительно спокойно заговорил по-русски:

– Что ж, чему быть, того не миновать! – Он залез на табуретку, сложил руки в ладонях и поклонился на все четыре стороны. – Прощайте, отец и мать, прощайте все...

Как мне показалось, он совершенно спокойно накинул петлю на шею и оттолкнул табуретку из-под ног.

Вот так, Андрей, прервался мой фильм «Тальянка».

На другой день от одного из руководителей подполья Владимира Сергеевича Соколова узнал, что погибший – один из четверых, попытавшихся убежать из лагеря. Их поймали, как всегда, избили, потом привели в «больницу», чтобы умертвить уколами с ядом. Однако комендант лагеря Антон Ганц решительно воспротивился:

– Отставить! Слишком сладкая смерть для бандитов! Что, у вас головы не работают, не можете ничего придумать?! – и он ушёл, оставив обречённых на «попечении» эсесовцев и нескольких блоковых, готовых выполнить любой приказ лагерфюрера.

Беглецов повели к колючей проволоке, по которой пропускали электрический ток, но охранники почему-то «процессию» не подпустили. Стали угрожать автоматами. Тогда блоковые, по приказу эсесовцев, одного убили тут же кулаками и пинками, двоих утопили возле барака в бочках с водой, а четвёртого привели к нам. Владимир Сергеевич сказал, что повешенного звали Иваном Соломенко, до войны он был агрономом. Ему ещё не исполнилось двадцати пяти.

Случалось у нас такое, что не укладывалось в обычные рамки лагеря смерти. Помню – появился у нас австриец Карл, смуглый, худощавый и подвижный юноша лет девятнадцати-двадцати, С первого дня узники относились к нему с каким-то родственным покровительством. Капо на работе на него не кричал, старший барака относился к нему тоже снисходительно. Парень ещё не потерял силы и гибкости. Однажды видел, как он в бараке демонстрировал сальто. Его и на работу определили, где полегче – во внутрилагерную команду. Он то убирал на кухне, то подметал между бараками. С едой ему тоже иногда перепадало – старший, случалось, подливал лишний черпак баланды. Она оставалась от умерших за день. После одного их акробатических трюков кто-то не удержался, спросил:

– И как тебе удаётся, Карл?

И Карл не растерялся:

– Вот поем побольше немецких макарон, не то ещё покажу!

Немецкими макаронами в лагере называли нарезанные в виде лапши дольки брюквы или репы для варки баланды. Эти дольки в жиже с отрубями, разваренными картофельными очистками (картофель ели эсесовцы), внешне напоминали макароны. Он итальянцам говорил:

– Что там ваши спагетти, у немцев настоящие макароны: в рот клади, а нос зажимай!

Парень прекрасно пел тирольские песни. Никто его не просил – начинал он сам, и минут через пятнадцать замолкал. Наигранно стеснительно снимал кепку и обращался к слушателям:

– Бросайте, не жадничайте, – а после небольшой паузы, артистично закатывая под лоб глаза, сокрушался. – 0, боже, ни одного пфеннига, все копят, все в миллионеры метят!

Он набрасывал полосатый берет на голову, натягивал его на глаза и уходил. Вслед ему неслось:

– Спасибо, Карл!

– Война кончится, рассчитаемся сполна!

– Ах, вот оно что, – останавливался Карл, – тогда на прощание ещё спою, в кредит...

И снова звучала тирольская песня с её переливчатым и-ё, и-ё!

Весной внутрилагерную команду почти месяц водили ремонтировать квартиру военного инженера-фашиста. За это время Карл заметно порозовел, чаще стал показывать акробатические номера, охотнее петь. Среди узников распространилась весть о том, что он будто бы познакомился с дочерью того инженера, и молодые люди полюбили друг друга. Встречались они на чердаке, на который забирались по внутренней лестнице. Эсесовцы из охраны в дом не входили, и не могли знать об этом. Все с ужасом думали, что случится с парнем, если узнает о такой любви отец-нацист. Но все и надеялись на. лучшее: фашисты терпели на фронтах поражение за поражением, и уже скрыть скорой своей гибели не могли. Мы с восхищением думали о девушке, которую все считали героиней: кто же иной мог полюбить юношу с номером на ветхой полосатой робе, с клеймом «Враг рейха». Представь себе, под влиянием столь неожиданной в тех условиях любви, и, несмотря на ужасы, в которых все мы находились, я вспомнил свою деревню, «осмотрел «фильм» под одеялом про любовь.

...Произошло это на второй год после «тальянки». Семён Ухов был видным парнем. Ходил с гордо поднятой головой, будто хотел рассмотреть что-то вдали. Жил с матерью в покосившейся от времени избёнке. Отец погиб в гражданскую, когда сыну не было и десяти. Мать часто болела. Помню, не раз приходилось слышать от матери или от соседских женщин: «Ухова Настя опять слегла, Сёмка-то сам хлеб печёт».

Все в деревне знали, что парень не только хлеб пёк, он и корову доил, и огород поливал, и соленья на зиму заготавливал. Помню, в моду начали входить «щиблеты», и каждого, кто появлялся в них в нашем селе, встречали с презрением. Не могла переносить их вида моя родная тётка. Оставшись вдовой, она долго не выходила замуж. И вот отец нашёл ей жениха, тоже вдовца, служившего в райземотделе землемером. Он приехал к нам, чтобы пойти к тётке свататься. Моя мать, увидев, что приезжий в «щиблетах», сказала:

– В такой-то обувке кума Машка и на порог не пустит.

– В какой? – не понял жених.

– В какую ты нарядился...

– Да ты что? – от удивления мужчина даже разинул рот. – А что же делать?

Пришлось жениху обуть праздничные сапоги отца, сватовство состоялось. Жили «молодые» хорошо. А отец, бывало, подвыпивши, вспоминал:

– Не подвернись тогда мои сапоги, жениху бы объявили от ворот-поворот...

Семён Ухов первым у нас появился в щиблетах. Аграфёна Кружилина, слывшая в деревне первой говоруньей, при народе выговорила ему:

– Распустил штанины-то, совсем уж стыд потерял...

Так вот, Семён полюбил Дуську Пустовалову, единственную дочку, как тогда у нас говорили, справного мужика. Та же Аграфёна разнесла весть о том, что и Дуська втюрилась в Сёмку досмерти. И пошёл он с матерью свататься. Отец Дуси встретил грубо:

– Поди, в свою гнилушку собираешься заманить девку распущенными штанинами?!

Рассказывали, что Семён, взяв мать за руку, сказал:

– Пойдём, мама, видишь какие тут богатеи, мы им не чета. А с порога, будто бы задиристо выкрикнул:

– А Дуська-то всё равно будет моя!

Однажды Дуська не пришла ни к обеду, ни к ужину, началась ночь, мать волнуется. Сам же Пустовалов пробурчал:

– Никуда не денется.

Аж на другой вечер Дуська с Семёном обнаружились на ... чердаке у Пустоваловых. Чтобы успокоить мать, которая начала уже на всю деревню причитать, дочь крикнула с чердака:

– Здесь мы!

Мать обрадовалась, а отец сразу закричал:

– Слезай, блудливая кошка! – Он быстро притащил лестницу. – Слезай, я тебе покажу как с котами по чердакам шастать.

Пока отец грозился, Семён, улучив момент, схватил лестницу и вмиг затянул её на чердак.

На шум стали собираться сначала соседи, а потом прибежали дальние.

– Слазь с моего дома! Я этого так не оставлю! Жаловаться буду!

– На двоих тогда жалуйтесь... Мы при полном согласии, – отвечал Семён.

– Кто дозволил мою дочь?!

– А теперь моя жена!

– У, зараза! – Метался Пустовалов. – Подожгу, пусть всё сгорит прахом... Где керосин, где, я сейчас покажу ему!

Мужики схватили Пустовалова, принялись успокаивать:

– Время ноне другое, ничё не сделаешь.

– Ты давай не дури, как хотят, так пусть и поступают.

– Ум-то не забывай, дитё-то не чужое...

А молодые тем временем закрылись на чердаке и замолкли. Потемну все разошлись. И никто не видел, как там развивались дальше события. Только утром Евдокия выходила уже из избы Семёна.

Ты, Андрей, понимаешь, что этот фильм начался с Карла. И какое совпадение: там и здесь чердаки. Только здесь – это было смертельно опасно. И смертельное это не могло не произойти... Однажды весь лагерь узнал, что фашист-отец девушки застал влюбленных. Конечно, парня он отдал на съедение эсесовцам. Ну а те избили его и бросили в кучу трупов возле крематория.

На работу нас водили по дороге, огороженной справа и слева колючей проволокой, за которой шли охранники-эсесовцы, причем некоторые вели рвущихся на нас овчарок. Вот как берегли! Узники прозвали эту дорогу львиным проходом (по которому в цирке выпускают львов на арену). Слева от дороги, метрах в ста, возвышался усеянный камнями склон. И вот, однажды, вскоре после трагической развязки, утром, двигаясь к каменоломне, мы увидели девушку, сидящую на середине склона. Видно было, как она внимательно разглядывала нашу колонну. Несколько раз она поднимала руку вверх, будто приветствовала нас...

– Это она! – воскликнул рядом идущий чех.

– Кто она? – не понял я.

– Да та, что влюбилась в Карла. – пояснил чех, – она же не знает, что его убили, убивали-то в лагере, вот и вышла на свидание, думает, что он среди нас теперь...

Каждый день появлялась девушка между огромными булыжниками на склоне горы и каждый раз приветствовала нас поднятием руки, верила, что Карл её видит. Прошло недели две, и девушка перестала приходить на «свидание». Среди узников прошёл слух, что она, якобы, от кого-то узнала правду и, не осилив тяжких страданий, повесилась. Так ли это было на самом деле – не знаю.

Война вскоре кончилась и, к радости всех узников, разнеслась весть:

Карл жив! Оказывается, работавшие в крематории узники обнаружили у Карла признаки жизни. Глубокой ночью его перенесли в барак, переодели в робу, снятую с умершего, и выходили. В лагере это было возможно, так как среди тысяч узников трудно было обнаружить оберегаемого друзьями юношу, к тому же, эсесовцы его и не искали, так как знали, что он сожжен в крематории.


Комментарий:

В конце сорок второго или в начале сорок третьего года немцам, чехам, полякам, французам, бельгийцам, австрийцам и, кажется, испанцам разрешили получать посылки. Сделали это нацысты только потому, что узников стали использовать на работе во многих фирмах, например: «Сименсбауунион», «Сименс Шукерт», «Бетон унд Монирбау», «Дойче бергбау Герман Геринг», «Гросдойче Шахтбау» и др. Рабов-узников надо было кормить не только баландой. Нацисты, получавшие за их труд немалые капиталы, решили использовать как дополнительный источник питания семьи узников. И, конечно же, родственники старались, что называется, из последнего поддержать находящихся в концлагерях отцов, матерей, мужей, жён, сыновей, дочерей, братьев и сестёр.


Страницы повести:  1     2     3     4     5     6     7





Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Saturday, 17-May-2014 12:38:19 MSK
Google