Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Жан Лаффит: «Живые борются»

Перевод с французского. Москва: «Иностранная литература», 1948




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




Блаженные минуты


Помню, еще в детстве я где-то читал про узника, заключенного в темницу. Уже много лет не видел он никого, хроме тюремщика, но тот с ним не разговаривал. Несчастный не общался с внешним миром. Сквозь решетку он видел высокую стену, но стена закрывала от него небо. В один прекрасный день в выбоине камня выросла былинка, только эта былинка напоминала ему о жизни, и человек привязался к ней, как к живому существу. С любовью и нежностью следил он за ее ростом и радовался, глядя на нее. Как-то тюремщик, заметив зеленый стебелек в амбразуре окна, вырвал травку. Бедному узнику показалось, будто у него вырвали сердце.

Я вспоминаю этот рассказ, когда по вечерам, ожидая переклички, гляжу на клумбу перед бараком и не могу оторвать глаз. Цветы на ней самых различных оттенков, и я знаю наизусть всю их гамму. Любоваться цветами – большая для меня радость, и когда утром я вижу набухший бутон, я с нетерпением жду вечера, чтобы увидеть новый цветок. Блаженна та минута, когда любуешься красотой цветка.

* * *

Каждое утро на дне каменоломни все на мгновенье замолкает. Полторы тысячи человек, выстроенные рядами, ждут, боясь шелохнуться, пока коммандофюрер проверит заключенных, имеющихся налицо. Длится это всего несколько секунд. Слышно, как муха пролетит. И каждый день в это же время начинает щебетать птица, свившая гнездо на кусте, уцепившемся корнями за верхушку скалы. Она возносит хвалу встающему солнцу. Никогда не слыхал я музыки лучше. Блаженна та минута, когда тебе понятно, о чем поет птица.

* * *

Обычный день. Мы возвращаемся с опорожненными парашами. В каменоломню мы не торопимся и поджидаем тех, кто относил пустые бидоны. Капо-испанец, сопровождающий нас, позволил нам на минутку присесть на откосе.

В траве я сорвал какой-то голубенький цветочек, ромашку и красный клевер и составил букетик. Андре и Шарло, ничего не говоря, сделали то же. Остальные французы наблюдали за нами, а потом последовали нашему примеру. Мы с нежностью смотрели на три цвета Франции. Сегодня 14 июля. Я думал о дне 14 июля два года тому назад в Париже. Три девушки стояли рядом, их платья составляли трехцветный флаг. Париж украшался под носом у бошей и сейчас, наверное, в Париже происходит то же самое.

Трехцветные кокарды есть и у нас.

– А что, ребята, если их приколоть? Блаженна та минута, когда познаешь ценность символа.

* * *

Осенний вечер. Небо вдруг затянулось тучами и стало красным. Мы взобрались наверх по нашей проклятой лестнице. Внизу, как задремавший океан, раскинулась долина Дуная. Вдали Альпы. Солнце, словно застывшее пламя, медленно спускается во всем своем величии. Горы подернулись синевой и кажутся огромными. Вершины их порозовели, и снежные шапки отливают серебром. Небо и облака пылают багрянцем и золотом. Никогда еще не видал я такой красоты. Мы медленно шли, онемев от восхищения перед торжественностью незабываемой картины, которую можно наблюдать в Тироле два раза в год – в день равноденствия. Три тысячи людей позабыли о своих страданиях, зачарованные волшебной игрой красок и света. От всего исходит какое-то величие и неизъяснимое чувство навевает мне строчку из Ламартина*:

В предсмертный час стократ прекрасней солнца луч.

Блаженная минута.

*Альфонс Ламартин (1790–1869) – французский поэт.

* * *

А теперь – мелочи.

Когда по утрам, после двухчасовой работы в тумане и холоде, первые лучи солнца отодвигают тень к большим скалам и ласково греют нам спину, нас охватывает удивительное чувство, словно сама жизнь проникает в тело. Длится это недолго, но минута эта блаженна.

Когда днем нам удается притулиться за кучей камней или за вагонеткой и, улучив минутку, затянуться вдвоем-втроем одним и тем же окурком, когда дым приятной истомой наполнит нам желудок, одурманит сознание и на несколько мгновений перенесет далеко от действительности – пусть это длится всего минуту, но минута »та блаженна.

Когда вечером мы возвращаемся в лагерь; когда, после переклички и всех нарядов, сидим, наконец, на полу с ломтем хлеба в руке; когда мы режем его и подбираем крошки; когда смакуем каждый кусочек черного хлеба, который кажется нам слаще амброзии; когда думаем: «нет ничего вкуснее на свете», – минута эта тоже блаженна.

Но блаженнее всех минут та, которая дает хлеб насущный нашей мысли.

* * *

Мы отправляемся на работу. Уходя из барака, я повидал Эмиля, бельгийца. Он понимает немецкий язык к каждый день как-то ухитряется заглянуть в газету «Фелькишер Беобахтер»*, которую разрешается читать немцам. Он сообщил мне новости.

«Фелькишер Беобахтер» – немецкая газета, издававшаяся до 30 апреля 1945 года. Печатный орган нацистской партии Германии.

Выйдя за ворота лагеря, мы ускоряем шаг. Французы все тут около меня. Сербер, как обычно, первый задает вопрос:

– Ну как, узнал последние сообщения?

– Да. Все идет отлично. Харьков занят русскими.

– Харьков занят русскими, ребята!

Новость передается из уст в уста по всей колонне. Пусть кричат на нас капо. Пусть эсэсовцы стерегут нас со своих наблюдательных вышек. Харьков занят русскими!

Шарло спрашивает:

– Значит, Орел тоже взят?

– Ну конечно, и Орел тоже. Дорога к Днепру открыта.

– Сколько километров от Харькова до Киева?

Отвечает, разумеется, Симон:

– Около трехсот пятидесяти.

Симон – это ходячий справочник. Ему известно, что на севере Красная Армия стоит в 70 километрах от латвийской границы. Он наизусть помнит линию фронта и на память знает карту. Но он любит точность.

– О взятии Харькова говорится в немецком сообщении?

– Да, уже во вчерашней газете.

– А на остальных фронтах?

– Больше я ничего не знаю.

– А на западном фронте? – спрашивает кто-то.

– Западного фронта нет, – отрезает Симон.

– Позволь, а Италия?

– Ну и что же, что Италия? Даже если она капитулирует, поверь, ничего не изменится. Русские перейдут Вислу раньше, чем союзники перейдут Бреннер или Рейн. Пока немцы в России, западного фронта нет и не будет.

Да, каждый это чувствует. И как бы он ни относился к России, он не может не признать, что именно там сейчас разыгрывается решающая битва. Да и немецкие сообщения почти целиком посвящены операциям на Восточном фронте. Вот почему и мы здесь гораздо больше интересуемся битвой за Днепр, чем операциями на Атлантическом океане или на Средиземном море.

Мы дошли до лестницы.

Один из заключенных подходит ко мне.

– Это правда – про Харьков?

– Правда.

– Ну, теперь пойдет. Англичане высадятся.

– Что-то не верится.

– Значит войне и конца не видать?

– Чего тебе еще надо? Лучшего пока не выдумаешь.

– Да, но как это долго тянется, как долго...

Луи-Малыш, не принимавший участия в разговоре, вдруг озлился.

– А для тех, кто сражается, время, стало быть, не долго тянется? Мне смешно, как вы носитесь с вашими сообщениями. Черт возьми, если утро прошло без сообщений, так вы уж и разохались. Я знаю, что бошей побьют, и с меня этого достаточно.

– Правильно, Луи-Малыш, но приятно каждое утро вспомнить, что им придет конец. Мы все скорей и скорей спускаемся по ступеням. Внизу. чтобы догнать передних, приходится бежать. Через несколько минут мы станем на работу. Опять начнем каждодневную борьбу. Мы не ели, но мы почерпнули запас энергии из сегодняшних известий. Мы знаем, что там, далеко-далеко, по направлению к Днепру, неуклонно движутся вперед войска. Мы должны выдержать. Для нас победить – это выжить. Блаженна та минута, когда ветер надежды вселяет в нас новые силы.

Такие минуты нарушают однообразие лагерных дней. Но и большие и малые радости недолговечны.

* * *

Как и в рассказе об узнике, радость которого вместе с жалкой травинкой вырвал тюремщик, блаженные минуты нашего существования очень легко у нас отнять.

Так, когда после рабочего дня мы мечтаем, наконец, спокойно насладиться куском хлеба, в девяти случаях из десяти мы вздрагиваем от одного и того же окрика:

– Ausziehen! Приходится раздеваться донага. Либо для проверки завшивленности, либо для холодного душа, взвешивания, либо еще для чего-нибудь. Рубаху, кальсоны, берет, куртку, штаны, башмаки, котелок, ложку надо держать при себе, а главное – все время помнить, что нельзя уронить хлеб. Стоишь голым, на сквозняке, не меньше часа. Толкаешься в умывальной, ждешь очереди перед старшиной барака. Упаси бог во время этих процедур выпустить из рук узелок с пожитками или позабыть, что там завернут кусок хлеба, который для верности надо непрестанно нащупывать. Два раза в неделю, а то и чаще, бывает «Läusekontrolle»*. Горе тому, на ком найдут вошь. Вошь надо убить, гнид уничтожить. Для этого существуют сотни способов. Вот для примера один: вошь не выносит холода. Человека, раздетого донага, выставляют на улицу при температуре в несколько градусов ниже нуля. Можно с уверенностью сказать, что через известный промежуток времени и вошь и гниды погибнут. Человек от природы более вынослив, – бывает, что он и выживет.

*Проверка завшивленности (нем.)

По окончании проверки мы снова одеваемся, но надо тут же захватить тюфяк и с боем отстаивать свое место. Когда после всех этих треволнений берешься за свой ломоть хлеба, удовольствие уже испорчено. Наши враги обладают редким искусством превращать в пытку то, что могло бы стать отдыхом.

Утонченная жестокость не в том, чтобы непрерывно мучить; в конце концов страдание притупляется. Зарубцевавшаяся рана, если ее вскрыть, болит куда сильнее, чем рана свежая. В этом секрет нацистской техники, рассчитанной на то, чтобы измотать нервы и душу человека.

Когда мы сюда прибыли, нам было сказано: «Вы навсегда лишены права переписки». Фраза эта нас не удивила; мы отлично знали, чего можно ждать от наших врагов. Но вот в один прекрасный день раздали открытки всем французам без исключения.

Мы решили, что это по ошибке.

– Нет, – ответили нам, – вы, как и все остальные, имеете право на двадцать пять слов.

И мы написали родным. С какой любовью составляли мы письма! Сколько ласки вкладывали в слова! Только мать или любящая жена могли почувствовать всю нежность, которую мы вложили в каждое слово наших жалких открыток. Писарь собрал открытки. Теперь их отправят. Вот уже отправили. Вероятно, они уже дошли по назначению, на целый день озарив радостью французскую семью. На днях придут ответы. Они, наверное, в пути. Скоро два месяца, как нам выдали открытки.

* * *

Однажды вечером мы возвратились в лагерь почему-то еще более усталые, чем обычно. Мы промокли под дождем, но при перекличке писарь сказал, что для французов есть письма. Для нас это было огромной радостью. Наконец-то весточка от родных! Глаза у всех сверкали нетерпением, надеждой и счастьем. Кто получит письмо?

Письма получили все. Писарь и старшина барака покатываясь со смеху, отдали нам те самые открытки, что мы написали более полутора месяцев тому назад. Письма и не подумали отправить. Это была просто милая шутка.

На соседнем тюфяке рослый Луи, рабочий из Сошо, вертит в иссохших пальцах открытку, в которую вложил все свои надежды. Я знаю, что у него два сына: пяти и семи лет. Крупная слеза катится по его впалой щеке. До сих пор он выносил все невзгоды не жалуясь, но этого нового испытания он не переживет.

Мерзавцы! И все-таки есть минуты, которые вы не в силах отнять у нас. Те минуты, когда в ваших же собственных газетах мы читаем о вашем же отступлении. Минуты, которые возвещают вашу скорую гибель, – самые блаженные. Эти минуты вливают в нас веру и бодрость.









Содержание книги
(текущая страница выделена красным)


О книге

Маутхаузен:

В неизвестность
Врата каторги
Обучение новичков
Опыт старожилов
Камни Маутхаузена
Ученичество
Вавилонская башня
Кошмары
Блаженные минуты
Часы отдыха
Преддверие смерти
Возвращение к жизни

Эбензее:

Продолжение будет






Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Thursday, 05-May-2016 05:55:38 MSK
Google