Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Жан Лаффит: «Живые борются»

Перевод с французского. Москва: «Иностранная литература», 1948




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




Часы отдыха


– Ура, ребята, не сдаемся!

Да, это, действительно, победа. Рабочая неделя завершена. Она кончается в субботу в полдень. И начинается сызнова утром в понедельник.

Может показаться странным, почему люди, работающие в каменоломне, пользуются еженедельно таким длительным отдыхом. Причина простая. Без такого перерыва человек в наших условиях, при лагерном питании, не выдержал бы дольше нескольких недель. А таким образом он истощается не так быстро и может протянуть около полугода. Полгода – это как раз срок, назначенный нацистами, этими непревзойденными мастерами медленного уничтожения человека. Между тем благодаря организованной нами взаимопомощи двадцать французов нашего барака еще живы, хотя мы находимся в лагере уже восьмой месяц. Жан и Луи-Большой умерли. Три других товарища отправлены в госпиталь.

В таких условиях становится понятен подлинный смысл победного клича, с которым Шарло вошел сегодня в лагерь.

После переклички во дворе барака заключенные разделись и, свернув пожитки, сложили их рядом с собой на землю. Парикмахер раздает всем по крошечному кусочку мыла. Хотя светит солнце, воздух посвежел – и мы прыгаем на месте, чтобы согреться.

Калитка из колючей проволоки, отделяющая нас от остального лагеря, открылась, и мы рысью пустились в душевую. Тем, кто посильней и прибежит первым, не придется ждать у входа.

Мы ожидаем своей очереди под открытым небом в мрачном цементированном проходе между стеной, опоясывающей лагерь, и прачечной. Если бы мы не дрожали от холода, зрелище было бы уморительное.

Наконец мы спускаемся в подвал с горячим душем. Какое наслаждение! Но вытираться нечем. Мы подымаемся на свежий воздух еще совсем мокрые. Мой друг Тони бросает мне из окна прачечной сухое полотенце. Обтеревшись, я передаю его товарищам.

Тони – славный мальчик, ровесник Шарло. Он был арестован два года тому назад за создание у себя на родине подпольной комсомольской организации. В лагерь он поступил с первой партией французов и благодаря знанию языков устроился в прачечной. Через него я установил связь с партийной организацией лагеря. Робера уже нет, его отправили с эшелоном, и мы ничего не знаем о нем. Тони, как и Татав и еще несколько товарищей, – деятельный участник подполья. Он отдается этому делу со всем пылом своей благородной натуры. Бросая полотенце, он быстро шепнул мне несколько слов: «Немцы оставили Киев, но официального сообщения еще нет».

Новость распространилась среди французов с молниеносной быстротой, и, возвращаясь в барак, мы неслись как на крыльях.

Покончив с супом, мы собрались в углу двора.

– Это не утка? – спросил Андре.

– Ты же отлично знаешь, что я уток не распространяю.

– Но откуда ты узнал, раз фрицы еще не сообщали.

– Это уж мое дело. Важно, что это так.

Даже закадычным друзьям незачем знать, что в лагере мы имеем возможность принимать иностранные радиопередачи; об этом знают только несколько человек. Да и как можно рассчитывать, что тайна будет сохранена, если я первый начну болтать? – Теперь русские уже, должно быть, подходят к границе? – спросил Морис.

– Они километрах в двухстах от Польши. На житомирском направлении, – ответил Симон.

– Значит, немцам капут! – воскликнул Андре.

– Нет, братец, – возразил Сербер, – еще не капут. Ты, верно, не представляешь, что значит целой армией форсировать такую реку, как Днепр, больше километра в ширину. Потом ведь русские продвигаются по разоренной и разграбленной немцами местности. Надо обеспечить снабжение и связь с тылом, а почти все дороги приведены в негодность.

– Значит, высадки еще не предвидится?

– Рано или поздно союзники десант высадят, но, видимо, они считают, что русских пока слишком мало перебито.

– Рождество, выходит, проведем здесь?

– Весьма возможно.

– Да что ты, разве тебе тут плохо? – подхватил Сербер с невинным видом.

– Как сказать, могло бы быть и получше.

– А вот я, если только мне удастся отсюда выбраться, – заявил Сербер, – буду рад, что все это видел своими собственными глазами.

– Я как-нибудь и без этого обошелся бы, – возразил Андре. – А потом, если мы отсюда и выберемся, все равно никто нашим рассказам не поверит. Подумать только, что мы... Как это называется?

– Häftling*.

*Заключенный (нем.).

– Да, «хэфтлинги». Вообрази, что я рассказываю нашим ребятам, как я, Дэдэ, проходил выучку этого самого «хэфтлинга». Подумаешь, есть чему учиться! Проснувшись, хватай скорей свой скарб, получай свою порцию горячих, берись за что ни попало для отвода глаз. В умывальной не спускай из рук вещей, не то стянут. На перекличке избегай зуботычин. Не мешкай, старайся стать подальше от старшины барака. При всех случаях жизни не суйся в первый и последний ряд.

– Когда идешь на работу, не становись с краю, чтобы не проходить близко от эсэсовцев. Не размахивай руками и, главное, не забывай снимать шапку. Спускаясь по лестнице, держись в середине колонны. Не попадайся на глаза при перекличке. В команде занимай свое место одним из первых.

– На работе сразу же хватай лопату или кирку, но ни в коем случае не берись за носилки. Если все же придется за них взяться, постарайся быть вместе с земляками. Во время работы смотри в оба – и вперед, и назад, и по сторонам. Считай каждый шаг, избегай лишних движений. Расходуй силы только в крайнем случае. Не лезь на глаза и растворяйся в толпе.

– За обедом рассчитай, куда стать, чтобы подойти как раз, когда выскребают дно бидона. Научись протискиваться сквозь толпу так, чтобы тебя не затолкали, и раз в неделю получай прибавку.

– После обеда умей скрыться от глаз целой армии капо и предстать перед ними только тогда, когда все наряды уже распределены. Работай в тени – в жару и на солнце – в холод. Выучись тесать камни, не сбивая пальцев. Остерегайся, как бы сосед по неловкости не зашиб тебя инструментом; устраивайся так, чтобы эсэсовец всегда стоял к тебе спиной, суетись, а работать не работай.

– Вечером старайся оказаться в первых сотнях, чтобы легче осилить лестницу. Как от чумы, беги от той сотни, из которой набираются люди, чтобы таскать носилки.

– После переклички рассчитай, когда подойти, чтоб тебе не достался самый маленький кусочек хлеба. Подставляй котелок для кофе, не выпуская из рук ни хлеба, ни башмаков, если ты разулся.

– Наконец, перед сном высмотри сенник не слишком короткий, не слишком узкий, не слишком жидкий. Спать укладывайся между двумя французами. Захвати как можно больше места и ухитрись заснуть сразу, как уляжешься. Особая наука, мы ее, знаешь как, превзошли, уж поверьте старому «хэфтлингу»!

– А затем, когда все это проделано, – язвит Шарло, – Дэдэ дадут в морду за то, что он позабыл снять носки, как вчера вечером.

– Мало того, пришлось идти в уборную умываться. Согласись, что веселого тут мало.

– Утешься, Дэдэ, русские в Киеве.

– Да, на наше счастье.

Пока мы болтали, время прошло. Пора собираться на обеденную перекличку.

Полтора часа на перекличку. Час на раздачу хлеба. Сегодня выдают ложку варенья и ложку творогу. Мы аккуратно разрезаем хлеб на ломтики и намазываем их тонким слоем розовой массы, получившейся от смеси этих двух эрзац-лакомств.

– Ausziehen!

Что еще такое? Комиссия? Взвешивание? Нет, «вшивая тревога». Чревоугодничать некогда. Разом проглатываем скудную порцию и раздеваемся. В который раз! Проверка занимает целый час. По окончании уборщики расстилают на полу бумажные циновки. Вот уже три месяца, как из-за вшей нам не дают на ночь сенников. Только немцы и несколько привилегированных лиц пользуются тюфяками и занимают почти половину комнаты. Остальные, примерно восемьдесят человек из ста с лишним, кое-как укладываются в два ряда посреди палаты. Я, как обычно, ложусь между Марселем и Шарло.

Мы разговариваем. Вчера была годовщина русской революции. Мы решаем устроить завтра беседу, посвященную этой дате. Настроение у всех приподнятое – взят Киев.

Шарло, которого мучит голод, скрючился и уткнул оба кулака себе в живот.

– Странно, – говорит он, – на пустой желудок что-то и мысли в голову не идут.

– Да, – ответил Сербер, – голод поглощает все остальные интересы. Я разговаривал с одним испанцем, так он сказал, что в первый год его пребывания в лагере он ни о чем другом думать не мог, жил совсем как животное, все только соображал, где бы раздобыть еды. Теперь он стал уборщиком. Супу ест вволю. Он, правда, не голоден, но чувствует себя несчастным вдвойне. Он все время тоскует о жене и троих детишках, которых не видал уже семь лет.

– Верно, – подхватил Шарло. – Вам мне не стыдно признаться. Сейчас я почти не думаю о матери и сестре. Здесь все равно как зверь становишься.

– Спи, Шарло, и не думай ни о чем, даже о голоде.

* * *

Воскресенье. Побудка на час позднее обычного, но мы так привыкли вставать чуть свет, что просыпаемся раньше времени. Идет дождь. А еще предстоит перекличка, которая независимо от погоды всегда происходит под открытым небом.

К счастью, на дожде мы мокли только три четверти часа. Затем вернулись в барак для взвешивания. Мы с Марселем проверили вес всех французов. Чтобы знать, кого подкармливать эту неделю.

Сегодня после обеда должна быть проверка номеров и вещей. Кроме того, надо выкроить время для беседы. Сейчас мы свободны до обеда и пользуемся случаем, чтобы поговорить по душам.

– Что нового? – спрашивает Франсуа.

– Получим двойную порцию в честь взятия Киева, – отвечает Андре.

– Если и дальше так все хорошо пойдет, как бы нам ее не уменьшили...

– А по мне, – возражает Сербер, – такое известие лучше всяких прибавок.

– Я тоже так думаю, – отвечает Франсуа, – да только боюсь, что чем ближе к концу, тем больше эти сволочи будут звереть.

– Весьма вероятно, – говорит Жюль. – Они нас ненавидят, а мы их. От них можно ждать чего угодно, мы это хорошо знаем.

– Лично я, – заявляет Сербер, – я готов свернуть шею любому здешнему бандиту и уверяю тебя, что совесть у меня будет совершенно чиста.

– Я никогда не любил немцев, – говорит Андре.

– Не все немцы повинны в тех преступлениях, свидетелями которых мы являемся,– вмешался, в свою очередь, Поль.

– Все они хороши. Погляди хотя бы на здешних. Хуже эсэсовцев!

– Ну, не все. Взять хотя бы Эмиля, капо каменотесов. Он никого не бьет. А Фриц, приятель Татава?

– Да, но они исключение.

– Они политические.

– Старшина барака тоже политический. У него как и у нас, красный треугольник, и все-таки он зверь.

– Это еще не доказательство, что он политический; у него вполне мог быть зеленый треугольник*. Во всяком случае, нельзя забывать, что Гитлер уничтожил в лагерях десятки тысяч антифашистов. Они ведь были не такими немцами, как он.

*Уголовных отличали по зеленому треугольнику, нашитому возле номера. Политические имели красный треугольник. Но многим уголовным удалось переменить цвет треугольника.

– Это еще не довод в защиту остальных.

– Но это довод против их поголовного осуждения.

– Во всяком случае, плохих больше чем хороших. Что ни говори, а немцы проделывали в эту войну такие вещи, на которые ни один другой народ не способен. Боши всюду вели себя, как преступники.

– А другие, что ты о них скажешь?

– Какие другие?

– Те преступники, что открыли Гитлеру ворота Франции. Те, что пошли на службу к врагам, что превратились в лакеев гестапо, помогали карательным отрядам и стали поставщиками концентрационных лагерей. Никогда не забуду, что до того, как попасть в лапы к немцам, я был арестован французскими полицейскими.

– Да почти все наши были арестованы французской полицией, – замечает Симон.

– Я тоже их не забуду, – снова заговорил Андре. – По-моему, тут дело ясное, этих негодяев всех надо вздернуть.

– Быть тебе министром юстиции, Дэдэ.

Андре скептически улыбается.

– Да, но пока что мы у них в лапах. И подумать только, что сидишь здесь без дела, когда там сражаются. Уверен, что теперь бы мы сражались как львы.

– Потому, что мы научились ненавидеть, – заявляет Жюль. – Никогда не ощущал я так остро всю силу священной ненависти.

– Так, по-твоему, ненависть – благородное чувство? – спрашивает Поль.

– Несомненно. Я думаю, чтобы по-настоящему любить, нужно уметь по-настоящему ненавидеть. Скажем, ты любишь мать или жену, так ведь? Можешь ли ты хоть на минуту себе представить, чтобы ты простил убийце матери или жены? Разве такая ненависть не оправдана? Ну, то же самое и с родиной. Если ты так любишь родину, что готов умереть за нее, ты обязан ненавидеть ее врагов. Я возьму еще шире: если ты действительно любишь людей, ты неизбежно возненавидишь тех, кто преступно посягает на мир и счастье человечества.

– Ненависть к преступлению, ненависть к злу, согласен...

– В данном случае она неотделима от ненависти к преступнику или злодею. Миролюбивый пастух, берегущий своих овец, ненавидит самое понятие «кровожадность», ибо она грозит его стаду, но он не делает различия между кровожадностью и волком, ее носителем. Чтобы уберечь стадо, он должен убить волка. Другого выхода нет. Если он этого не сделает, волк перережет всех овец, и пастух косвенно станет пособником преступления. Даже если волк, наевшись до отвала, сумеет убедить пастуха в своем чистосердечном раскаянии, на следующий же день он возьмется за старое, ибо убивать – это волчий закон. То же и в человеческом обществе. Есть люди, которые живут кровью других. Но так мы зайдем слишком далеко. Я только говорю, что если у тебя нет ненависти к врагу, ты жертвуешь друзьями и сам можешь стать пособником врага.

– Мне кажется, я тебя понял, – говорит Шарло. – Во многих книгах герой романа всегда великодушен и щадит злодея. Очень часто, имея возможность уничтожить его, он дарует ему жизнь, а значит, позволяет ему и дальше делать зло. Правда, в конце концов злодей всегда наказан, но всегда случайным ударом судьбы.

– Ну, – вмешался Поль, – это для того, чтобы автор мог довести интригу до конца.

– Но в то же время это проповедь определенной морали, – возражает Жюль. – Ведь факт, что из нас стараются вытравить чувство ненависти. Я думаю, что здесь что-то неладно. По-моему, надо уметь ненавидеть. Сейчас мы учимся ненавидеть. Если бы мы не ненавидели наших палачей, мы не были бы достойны называться людьми. Мы были бы трусами и подлецами.

– Я возвращаюсь к своей мысли, – говорит Сербер. – Если бы теперь нам пришлось драться с фашистами и с их пособниками, мы дрались бы как львы. Зная, что ждет нас в случае поражения, мы бы не стали миндальничать.

Поль думает о чем-то своем, потом нагибается ко мне и говорит в то время, как другие продолжают спор:

– Может быть, это и так. И я тоже начинаю думать, что бывают минуты, когда насилие – благо. В сущности жизнь – борьба. Прогресс – борьба.

– Да, Поль, это дорога, ведущая к великому дню, когда люди, наконец, станут братьями.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Thursday, 05-May-2016 05:55:39 MSK
Google