Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Жан Лаффит: «Живые борются»

Перевод с французского. Москва: «Иностранная литература», 1948




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




Камни Маутхаузена


– Eins, zwei, drei, vier...

– Mützen ab!*

*Шапки долой! (нем.)

По пяти в ряд, обнажив головы, руки по швам, мы проходим через центральные ворота. Впечатление незабываемое.

В предрассветном тумане тысячи людей идут из лагеря на работу.

Под каменными сводами, около часов, стрелки которых показывают 5 часов 30 минут, поставлен стол. Эсэсовцы отмечают каждую прошедшую сотню. Окруженный своими подручными, молодыми нацистами в начищенных до блеска сапогах, офицер, скрестив на груди руки, смотрит на нас с ненавистью и высокомерием. Это комендант лагеря.

Окружающие его сбиры* высматривают людей, идущих не в ногу или нарушающих строй, и щедро угощают их тумаками.

*Сбир – полицейский агент, сыщик (презрит.). Заимствование из итальянского.

На верхушке мачты ветер громыхает жестяным черным флагом с изображением черепа.

Переступив через порог, мы оказались между двумя рядами эсэсовцев. Двести пятьдесят, может быть, триста человек с ручными пулеметами на плече дожидаются момента, чтобы заступить свой пост на наблюдательных вышках. Умело рассчитанная и наглая демонстрация грубой силы, долженствующая воздействовать на умы. Мы уже знаем теперь, что каждый из этих солдат – убийца, и что сторожевые псы, которых они держат на поводке, специально натасканы на людей.

– Mützen auf!*

*Шапки надеть! (нем.)

Мы миновали зону караульного помещения и теперь спускаемся по отлогой дороге под окрики капо*, окруживших колонну. По обе стороны тянутся домики, выкрашенные в светлые тона: зелень, занавески на окнах – эсэсовский городок.

*Так назывались заключенные, поставленные во главе команд и выполнявшие функции надсмотрщиков.

Мы поворачиваем направо, на мгновенье передо мной открывается величественная панорама. Слева – широкая долина, по которой течет Дунай. Изгиб реки сверкает из-за подернутых туманом елей, сплошной стеной покрывающих склоны. А дальше к западу, над долиной, замыкая горизонт, высятся вековые снежные вершины Тироля.

Жюль, шагавший рядом со мной, сказал:

– Взгляни, какой вид – красивей на свете нет.

Но нам пришлось повернуться к нему спиной. Теперь у нас перед глазами только гребень лесистого холма, по откосу которого мы идем. Дорога, постепенно поворачивая, спускается куда-то в бездну, еще скрытую от наших глаз. Колонна извивается змеей, хвост ее потерялся вдали, И вот в пятистах метрах впереди нас эта змея начинает сползать по вырубленным в скале ступеням.

Спотыкаясь о камни, мы бегом догоняем передних. Лестница все ближе и ближе. Кажется, что она уходит прямо в недра земли.

Наконец, я понял в чем дело.

Представьте себе огромный амфитеатр. Колодец в 400 метров в диаметре, со стенами в 40–60 метров высоты. Туда-то мы и спускаемся, словно в кратер гигантского вулкана. Вокруг котловины – колючая проволока, через каждые 50 метров – наблюдательная вышка, установленная на четырех еловых столбах.

Мы уже на ступенях, ведущих в бездну. За нами ползет бесконечная человеческая колонна. Люди, как автоматы, сходят в огромную каменную могилу. Впечатление одновременно и грандиозное и страшное.

Уже почти в самом низу Жюль спросил:

– Ты видел фильм «Метрополис»?

– Нет.

– Там показывают людей, превращенных в роботов. Я часто вспоминал его, спускаясь по этим 186 ступеням.

Наконец, мы добираемся до дна каменоломни. Люди молча выстраиваются на перекличку. Только резкие окрики оберкапо* нарушают безмолвие. И снова тишина.

*Главный капо, тоже из заключенных. В то время эту должность занимал некий Заремба, преступления которого неисчислимы.

Вокруг высятся гранитные стены, у их подножия – хаос обвалившихся каменных глыб. В земле прорыты три глубокие траншеи. Всюду громадные кучи камней. Чтобы увидеть небо, надо запрокинуть голову. Кажется, что попал в город, погребенный под слоем застывшей лавы. Ни следа растительной или животной жизни, все мертво. Мы в маутхаузенской каменоломне.

Коммандофюрер* в сопровождении оберкапо, почтительно обнажившего голову, обходит ряды. Нас пересчитывают уже в четвертый раз после подъема. Отдан последний приказ.

– Arbeitskommando!**

*Эсэсовец, на которого возложено наблюдение за всеми работами.
**По командам! (нем.)

Люди выбегают из рядов и собираются в рабочие команды. Что делать? Куда идти? К счастью, с нами Франсуа. Мы пошли за ним и примкнули к его команде.

Опять перекличка. В который раз! Капо отмечает наши номера, и все принимаются за работу. Франсуа стал на свое место в бригаде отбойщиков.

Пневматические молотки заработали. В выбоинах, словно мухи, закопошились люди; вокруг них облаком встает каменная пыль. Над нами, на высоте тридцати метров, по толстым тросам движутся подвесные транспортеры, перенося глыбы весом в несколько тонн.

Должно быть, часов шесть утра.

* * *

Следуя примеру большинства, мы стали переносить камни. Шум компрессоров, пыхтение локомотивов, грохот вагонеток, катящихся по рельсам, окрики капо – все сливается , оглушительный рев. В трех шагах нельзя расслышать человеческого голоса, приходится кричать.

Франсуа незаметно подошел ко мне и, оглядевшись по сторонам, дал мне несколько необходимых практических советов:

– Те, что с дубинками в руках, – капо. Когда они на тебя смотрят, делай вид, что работаешь, но главное, не спускай глаз с нашего капо. Вон с того, что сейчас вошел в будку. Скоро он пойдет в обход. У него два помощника – испанцы. Обычно они нас не бьют. Все же зевать нельзя. Особенно берегись оберкапо – того, что был здесь утром. Он всюду поспевает. Коммандофюрер тоже вечно высматривает, к кому бы прицепиться. Смотри, не засыпься при нем, самый вредный. Следи за эсэсовцами, они так и шныряют. Правило одно – делай что-нибудь для отвода глаз, чтобы ни тем, ни другим не к чему было придраться.

Я передал его наставления товарищам, но запомнить все сразу нелегко.

А пока что мы ухватились за камни и делаем вид, будто силимся их поднять. Мы твердо решили работать как можно меньше, и это представляется нам делом нетрудным.

Вдруг брошенный со всего размаха камень просвистел над самой головой Андре и ударился о вагонетку. Я поднял глаза и увидел чуть повыше, на уступе, эсэсовца, который наблюдал за нами.

– Он нас, ребята, приметил. А ну-ка, расходись.

Играть в прятки, оказывается, сложнее, чем мы думали.

Я вижу, что капо направляется прямо к Симону, который его не замечает.

Мы окликаем Симона. Поздно. Резиновая дубинка опускается ему на спину. Симону по указанию капо пришлось поднять большущий камень и бегом отнести его к вагонетке. Он проделывает то же самое снова и снова без роздыху. Мы украдкой следим за ним, видим, как он, сжав зубы, из последних сил тащит к вагонетке все новые камни. Капо непрестанно подгоняет его дубинкой, требуя от несчастного нечеловеческих усилий. У Симона уже не хватает сил поднять камень на вагонетку, каждое движение, должно быть, причиняет ему нестерпимую боль.

Он носит камень за камнем, все время рысью. Наконец, бледный, как полотно, Симон, дойдя до предела, совершенно обессилев, зашатался и упал на землю. Сейчас этот скот убьет его. Слезы гнева и бессилия выступают у нас на глазах. Но нет. Последним усилием воли Симон заставляет себя стать на ноги и снова берется за работу. На этот раз капо оставил его в покое. У нас отлегло от сердца. Мучитель Симона взглянул на нас и, злорадно усмехаясь, крикнул:

– Nachstes Mai... kaputt!*

*Следующий раз... капут! (нем.)

Среди адского грохота работа идет своим чередом. Сейчас капо взялся за русских. Мы воспользовались этим, что бы сбавить темпы. Мы отнюдь не желаем работать на «великую Германию».

В каменоломню въезжает грузовик и останавливается около кучи камней.

– Семь часов, – говорит Франсуа, который опять незаметно подошел ко мне.

Все, кто мог, бросились нагружать машину. И мы тоже. Минут через пять машина уехала, нагруженная до отказа. За ней последовал состав вагонеток. Его нагрузили с той же быстротой. Люди толкались, спеша взять камни полегче. Мы уже поняли, что надо во что бы то ни стало беречь силы и не переутомлять себя работой.

Еще грузовики. Еще вагонетки. Только в перерывы можно замедлить темп работы, не теряя при этом из виду капо, который неотрывно за нами следит.

Теперь уже лучи солнца освещают дно котловины и играют на отливающих синевой камнях.

Сколько часов работаем мы здесь? На большой лестнице появляется какая-то темная точка.

– Десять часов; вон идет человек за супом для коммандофюрера. – Это сказал Шарло. А сам он только что узнал об этом от Франсуа.

– До чего жрать охота, – бросает Андре, проходя мимо меня.

Мы голодны, очень голодны. Когда дадут нам есть?

Что такое? Среди грохота сухо щелкнул выстрел. Что случилось? Мы подымаем головы. Наверху, около вышки, я вижу бесформенную груду тряпья, повисшую на колючей проволоке. Человек. Бедняга, спасаясь от ударов капо, очевидно, перешел запретную зону. Теперь офицер сделает фотоснимок и присоединит его к делу с подписью: «Застрелен при попытке к бегству».

Говорят, что таких дел в архивах лагеря больше 28 000. Жюль объяснил мне, что когда заключенного убивают на месте работы, труп его относят к колючей проволоке и там фотографируют. Нацисты народ принципиальный.

Подобные инциденты, видимо, дело обычное, ибо работа в каменоломне продолжалась как ни в чем не бывало.

Как-то за одно только утро я насчитал семнадцать выстрелов. Стреляли всегда в человека и всегда без промаха.

Наконец-то сирена! Полдень. Работа останавливается. Люди собираются по командам.

* * *

– Eins, zwei, drei, vier...

Как обычно, строем мы отправляемся за супом.

«Столовая» – на другом краю каменоломни. Это просто дорога, по которой пятью колоннами проходят команды. Между рядами стоят пятидесятилитровые бидоны с супом. Капо, засучив рукава, опускает большой черпак в дымящуюся жидкость, где плавают кусочки кормовой брюквы. Не замедляя шага, заключенные обеими руками подставляют котелки. Страшно пролить хоть каплю, наливают только раз.

Я прошел, когда бидон только начали, и мне досталась одна жижа. Шарло повезло – на его долю пришлось три картофелины. Он подошел как раз вовремя, когда черпак скребнул по дну.

Мы едим стоя, с жадностью. Суп кажется нам очень вкусным, но когда в котелках ничего не осталось, голод только усилился.

Раздача окончена, и мы подходим в надежде получить немножко прибавки, но у бидонов такая давка, что протолкаться нет никакой возможности. Впрочем, может, это и к лучшему, там настоящая свалка. Капо врываются в толпу и энергично действуют дубинками. Котелки катятся на землю, люди падают. По лицам течет кровь. Ни дать ни взять охотники в схватке со стаей голодных волков.

Сирена. Уже! Перерыв длился всего полчаса. Мы расходимся по местам.

* * *

– Franzose! Franzose!*

*Француз, француз! (нем.)

Рослый детина грубо тащит меня за рукав. Очевидно, капо. В руке у него палка.

– Kesselträger, Kesselträger!*

*– Носильщик бидона, носильщик бидона! (нем.)

Я вижу, что от него не уйдешь, и поворачиваю назад.

Около пустых, старательно вычищенных бидонов собралась почти вся команда французов. На нашу долю выпала обязанность отнести их в лагерную кухню.

Каждый бидон весит около 35 килограммов. Мы с трудом взваливаем их на плечи и отправляемся в путь в сопровождении капо. Повинность эта чрезвычайно тяжелая. До лестницы не меньше пятисот метров, а мы уже и так устали.

А затем сто восемьдесят шесть ступеней. Громко пыхтя, мы идем медленно, согнувшись под тяжестью ноши, боясь поскользнуться. Мое место – в середине команды. Рядом со мной Луи-Малыш; его совсем придавило большущим бидоном. Стиснув зубы, мы поднимаемся по лестнице, удивляясь своей собственной выносливости. Перед собой я вижу только три пары ног, одна из них принадлежит Шарло. Позади слышны крики. Но о том, чтоб оглянуться, и думать нечего. Позднее мы узнали, что Раймон не мог поспеть за остальными и отстал; тогда один из эсэсовцев несколько раз кольнул его ножом в зад, чтобы он прибавил ходу.

А подъем все продолжался. Я начал было считать ступени, но потом понял, что это только утомляет. Передние ускорили шаг, и теперь капо все время подгоняет нас ремнем.

– Schnell, schnell!

Наконец-то мы наверху, но нам предстоит еще подняться по склону холма до лагеря, и мы снова проделываем, но уже в обратном направлении, наш утренний переход. Остановок не полагается. Плечи ломит; затекшими пальцами мы судорожно сжимаем ручки бидона.

Мы идем по инерции, но если один из нас оступится и упадет, он вряд ли уже подымется.

Наконец, мы добрались до ворот. В проходной нас пересчитывают. Лагерный двор. Чтобы поскорее разделаться, мы пускаемся рысью. Вот мы и у дверей кухни.

Какая благодать! Бидоны сброшены на землю. Мы переводим дух и расправляем онемевшие плечи. Раймон страшно бледен, кажется, он вот-вот потеряет сознание. Мы принялись легонько хлопать его по лицу. Исключительная сила воли помогает ему преодолеть дурноту.

Пора в обратный путь. Возвращаемся мы галопом в наказание за то, что поднимались сюда слишком медленно. Капо досталось от эсэсовца, и он теперь из кожи вон лезет, боясь потерять место. Вот он и подгоняет нас ремнем.

Под несмолкаемую ругань и угрозы мы чуть ли не кубарем скатываемся с лестницы. Теперь снова га работу. Скоро час.

Я вижу, как по краю котловины идет вереница людей, тоже возвращающихся в лагерь. Это заключенные, выносящие параши. Параши – деревянные ящики кубической формы, носят их вчетвером, продев палки сквозь железные крючья. Ежедневно после обеда специально выделенная команда относит ящики, наполненные экскрементами, в сады эсэсовцев для удобрения почвы. Сегодня на долю Симона выпала эта тяжелая обязанность, и ему пришлось испытать примерно то же, что испытали мы.

Работа в каменоломне идет своим чередом. Андре, Симону и мне удалось тайком выкурить полсигареты на троих. Шарло тоже подбежал, чтобы хоть «разок затянуться». Один из испанцев дал нам огоньку для второй половины.

– Мы уже здесь старожилы, старички, – заявил Шарло не без гордости.

– Сказал тоже, – возразил Симон, который не позабыл еще горькой утренней выучки.

И все же вторая половина дня далась нам легче, чем первая. Внимательно следя за нашими стражами, мы ухитряемся не очень-то налегать на работу.

Половина шестого. Команда русской молодежи* подымается по лестнице. Скоро придет и наш черед. Минуты тянутся бесконечно.

*Команда эта была составлена исключительно из русских в возьмете от 14 до 18 лет.

Четверть седьмого. Рев сирены. Отовсюду сходятся люди. Снова толкотня и затрещины. Перекличка. Все налицо, считая и три лежащих на земле трупа, которые там, в лагере, все еще числятся в списке живых.

И снова надо одолеть злополучную лестницу. Головные трогаются, а за ними сотня за сотней приходит в движение.

Среди многих тысяч, ежедневно проделывающих этот крестный путь, всякий раз шагают люди, которым не суждено больше идти этой дорогой. Всякий измеряет свои силы степенью усталости. Этот термометр никогда не обманет. Горе тому, кто не может подняться по лестнице без посторонней помощи: он не долго протянет.

Мы подхватываем Раймона под руки, но он упирается, не хочет, чтобы его поддерживали.

– Да бросьте, бросьте, сам справлюсь.

Симон морщится. Ему, вероятно, очень больно, но и он отклоняет помощь. Передо мной идет старик, на губах у него выступила пена, он обвил иссохшими руками шеи двух рослых югославов.

Наверху, уже отдышавшись, Жюль говорит мне:

– Взгляни на эти камни. Каждый булыжник здесь полит человеческой кровью. Это и есть камни Маутхаузена.









Содержание книги
(текущая страница выделена красным)


О книге

Маутхаузен:

В неизвестность
Врата каторги
Обучение новичков
Опыт старожилов
Камни Маутхаузена
Ученичество
Вавилонская башня
Кошмары
Блаженные минуты
Часы отдыха
Преддверие смерти
Возвращение к жизни

Эбензее:

Продолжение будет






Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Thursday, 05-May-2016 05:55:39 MSK
Google