Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Жан Лаффит: «Живые борются»

Перевод с французского. Москва: «Иностранная литература», 1948




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




Кошмары


Уже полгода мы живем в бараке № 16. Сперва предполагалось, что мы останемся здесь на месяц, потом на полтора, потом на три. Теперь о сроке нашего пребывания здесь ничего не слышно.

Говорят, Берлин заинтересовался опытами, которые производят над нами. Испытывают влияние различных режимов питания на организм. Половина из нас получает один только овощной суп с отрубями. Другая половина – обычный рацион.

Периодически нас взвешивают, проверяют пульс, работу сердца, берут кровь.

Как-то с воли приезжали официальные лица, врачи и ученые «великой Германии», был среди них даже генерал. Заключенным велели раздеться донага и выстроили их по национальностям. Гости нас ощупывали, вертели, заставляли ходить, бегать. Они никак не могли понять, почему немцы упитанны, а французы, русские и югославы – кожа да кости*. Ну, ясно, потому что это низшие расы. Было решено продолжать опыты. Все же мужи науки уехали удовлетворенными, так как умерло сравнительно немного: человек тридцать из трехсот. Понесли потери и мы: погибло десять французов.

*Объяснялось это весьма просто: немцы, уголовные преступники, при попустительстве старшины барака, присваивали себе большую часть пищи.

Последним ушел от нас Раймон*. Он не сдавался до конца. Так как, по мнению немцев, он умирал слишком медленно, они впрыснули ему скипидар. За кем теперь очередь?

*Подлинное имя Раймон Ридель.

Сегодня утром, до побудки, я слышал, как Жан рассказывал Шарло свой сон.

– Иду я мимо крематория. Трупы навалены кучей, до самой крыши. Вдруг один покойник как вскочит! Схватил меня за горло и кричит: «Теперь твой черед!» Умру, Шарло, обязательно умру...

И Шарло, хотя он моложе Жана, утешал его, как ребенка.

– Ну, что ты, как маленький! У меня тоже бывают кошмары. Был партизаном, а теперь из-за всякой ерунды трусишь. Перестань, а то уйду.

– Не уходи, не уходи, Шарло!

– Да нет же, дурья голова, я пошутил.

Если бы они оба проснулись пораньше, то вместе с нами стали бы свидетелями кошмара, куда более страшного, чем рассказанный Жаном сон. Сегодня ночью живых людей – должно быть, четверых – затравили собаками. Произошло это буквально в нескольких шагах от нашего барака. Минут двадцать, не меньше, мы слышали лай собак и улюлюканье эсэсовцев. Вероятно, несчастных травили по очереди. Сперва человек молчал – возможно, он пытался защищаться, – затем раздавались страшные вопли. Вскоре все смолкало, и мучители брались за следующую жертву. Это повторялось четыре раза. Последний кричал: «Мама! Мама!» Должно быть, это был русский.

Одного этого маутхаузенского кошмара достаточно, для того чтобы предъявить палачам обвинительный акт.

А таких кошмаров сотни. Откроем же счет преступлениям, которые войдут в этот обвинительный акт.

Апрель. Месяц нашего прибытия. Мы поднялись из каменоломни и собрались во дворе барака для субботней переклички. Уже с час стоим мы навытяжку. Мы с нетерпением ждем обеда, жадно глядя на бидоны с супом. На плацу, где происходит перекличка, заключенные выстроены в образцовом порядке. Ничто не шелохнется. Старшина барака стоит наготове у дверей. По его команде мы делаем пол-оборота направо.

По аллее, отгороженной от нас колючей проволокой, приближается группа офицеров в парадной форме. Один верхом.

– Mützen... ab!

Мы снимаем шапки.

– Это я его лошади кланяюсь, – шепчет мне сосед справа, Симон.

Эсэсовцы курят сигары, разговаривают и проходят, даже не взглянув в нашу сторону. Они сворачивают налево, на дорогу, которую скрывает от нас барак.

– Mützen... auf!

Мы надеваем шапки и опять делаем пол-оборота. И снова ждем. В чем дело?

Вдруг за зданиями раздается треск ружейного залпа. Вслед за ним – сухое щелканье затворов. Я понял все. Второй залп – и снова сухое щелканье, и еще раз, и еще. Жюль, стоявший передо мной, прошипел сквозь зубы:

– Мерзавцы!

Залпы следуют один за другим, без конца. Все потрясены. Наконец, стрельба прекратилась.

Тяжелые солдатские башмаки четко отбивают шаг. Краем глаза мы видим, как по дороге проходят двенадцать солдат с отделенным. Каски низко надвинуты на лоб, за плечами винтовки.

– Los carniceros!*– шепчет один из испанцев.

*Мясники! (исп.)

Опять пол-оборота. Группа офицеров с тем же наглым видом проходит мимо. Они по-прежнему курят сигары. За ними под охраной эсэсовцев босиком, в одном белье идет человек. У него обезумевший взгляд.

Кончено. Строй рассыпается, и заключенные, шумя, как солдаты на казарменном дворе, бегут обедать.

Старшина барака разливает суп. Каждый спешит протянуть котелок.

Мы едим не торопясь, чтобы продлить удовольствие. Никто не произносит ни слова, будто ничего не случилось.

И вот на повороте дороги показывается тележка; немазаные колеса пронзительно скрипят. Это лагерные похоронные дроги. Их с трудом тащат два бритоголовых человека, обнаженных по пояс, в длинных резиновых фартуках, испачканных кровью. Руки у них красные. На тележке навалено друг на друга шесть обнаженных трупов. По обе стороны дрог свешиваются головы, руки, ноги, с которых каплет кровь, как с туш на бойне.

Дроги останавливаются совсем близко от нас, перед крематорием. Возчики берут трупы по одному и, раскачав, швыряют в подвал. Слышно, как они глухо шлепаются о цементный пол. Разгрузив тележку, возчики отправляются в обратный путь.

Эта сцена не помешала нам пообедать. Мы были голодны. За это время дроги двенадцать раз проехали мимо, каждый раз с новым грузом растерзанных тел*.

*Как мы узнали позже, в тот раз было расстреляно семьдесят югославских патриотов.

* * *

Май. Самый чудесный месяц в году. Команда, отряженная выносить параши, как и каждый день, гуськом возвращается из эсэсовских садов. Мы с Андре, положив на плечи ручки носилок, идем головными. Задние ручки носилок лежат на плечах Шарло и Жана. Опорожненный ящик не тяжел, и мы, пользуясь случаем, любуемся травой и цветами во рву. Эх, хорошо бы поваляться в траве!

– Сторонись!

Позади слышен адский грохот. Он нарастает с быстротой экспресса. Мы спешим отойти от полотна узкоколейки, идущей слева от дороги.

Пустые вагоны с бешеной скоростью несутся по слегка наклонным путям. Каждый вагон катят двое заключенных в полосатой одежде. Вдоль полотна, растрепанные, с засученными рукавами бегут молодые эсэсовцы. Они ударами увесистых палок подгоняют заключенных, несущихся в каком-то неистовом галопе. Мы, как в кошмаре, прервать который не в нашей власти, ждем неминуемой катастрофы.

На повороте, шагах в ста от нас, первая вагонетка соскакивает с рельсов и врезается в кучу камней. Остальные вагонетки, следующие друг за другом на расстоянии пяти метров, уже не затормозишь, и они с лязгом налетают на переднюю. Трое людей зажаты между буферами, они отчаянно вопят. Два эсэсовца, обезумев oт ярости, выволакивают их за раздробленные руки и ноги, топчут им грудь каблуками. Другие эсэсовцы тем временем набрасываются с не меньшим остервенением на уцелевших, торопя их поставить вагонетки на рельсы. Десять измученных, обливающихся кровью людей, подняв вагонетки, бегом продолжают свой смертный путь, прежде чем мы поспеваем к месту происшествия. Вся сцена заняла несколько секунд. Мне не удалось, проходя мимо трех тел, установить их национальность, но треугольники на их одежде алеют, как кровь, что течет по дороге. Их товарищей еще до ночи постигнет та же участь.

SS-Kommandos*

*Команды, в которых работа велась под надзором эсэсовцев. Их назначением было быстрое уничтожение «провинившихся» Мы окрестили их командами смертников.

* * *

Июнь. Послеполуденные часы в каменоломне. Жара. Капо укрылись в тень под навесы. Оберкапо и коммандофюрер ушли в госпиталь – хлебнуть спирта. Мы с Жаном наваливаем камни в кучу. По правде говоря, мы «словчили», потому что при этой работе не приходится много двигаться. В данный момент можно даже не работать, просто надо укрыться за грудой камней и не мозолить глаза. Как жалко, что курнуть нечего. Вдруг Франсуа подзывает меня. Может быть, у него найдется окурок.

Сегодня Франсуа вырубает квадратные глыбы из скалы возле большой ямы, в которую я уже спускался не раз с носилками. Вооружившись отбойным молотком, он не налегает на ручку и, предоставив инструменту работать вхолостую, следит за сценой, которая разыгрывается внизу. Я взваливаю на плечо камень, чтобы оправдать свое присутствие и, спрятавшись за скалой, тоже наблюдаю.

На дне ямы, под навесом, где находится водяной насос, на цементном фундаменте, на котором закреплен мотор, стоят человек. Головой он касается крыши. Медленными движениями привязывает он веревку к балке под надзором капо Бертеля, который всячески выражает свое нетерпение. На конце веревки – мертвая петля. Человек расширяет петлю обеими руками и влезает в нее. Он тщательно ее прилаживает. Он никак не может решиться. Капо подходит к нему с угрожающим видом. Его голая, сплошь покрытая татуировкой мускулистая грудь еще резче подчеркивает немощность и жалкую худобу человека, готовящегося к смерти.

Вдруг, словно навстречу смерти-освободительнице, человек прыгает вперед и падает на колени. Веревка оборвалась.

Он с трудом встает и возвращается на старое место. По-видимому, он совершенно выбился из сил. Капо швыряет ему новую веревку, предварительно проверив ее прочность. Так же медленно человек начинает все сызнова. Пора. Он колеблется. О чем он думает? Вот он вяло подается вперед, бессильно опустив руки, но тело не повисло в петле, – ноги все еще упираются в спасительный фундамент. Капо палкой подталкивает их вперед. На веревке качается безжизненный труп.

Этот человек последний из его команды. Неделю тому назад их было шестьдесят. Они работали в ужасающих условиях. Конвейером спускались в яму и бегом подымались наверх, нагруженные огромными камнями.

На всех были красные штаны. С верха лестницы они казались муравьями. Всякий раз, как они проходили с ношей, их подгоняли палкой. Иногда коммандофюрер, шутки ради, отправлял людей «ближайшим путем», сталкивая их со скалы прямо на дно ямы. Каждый вечер число их уменьшалось. Тот, что умер у нас на глазах, не сдавался дольше других, но и он больше не выдержал таких страданий.

Besonderskommando*.

*Специальная команда, назначение которой – ускорить гибель заключенных.

* * *

Июль. На летнем солнце распускаются цветы, и бараки кажутся нарядными, как дачи. В один из таких домов, увитых зеленью, вместе с вновь прибывшими поселили и группу евреев из двадцати двух человек. Большинство – участники движения Сопротивления во Франции и Бельгии. Среди них и наш друг – доктор Парабеллум. Товарищи из «свободного лагеря»* наладили им каждодневную передачу небольшой порции супа, ибо им дается уменьшенный паек хлеба и не полагается дня отдыха. Только они уцелели после поголовного истребления евреев, попавших в лагерь до них, и спаслись от великой гекатомбы. Тогда погибло от пятнадцати до двадцати тысяч, точная цифра неизвестна.

*Так мы в насмешку прозвали часть лагеря, не подчиненную строгостям карантина. Там арестованные могли свободно ходить по территории лагеря.

Француз по имени Бенуа, работающий в каменоломне и помещающийся вместе с ними в бараке № 5*, каждый день передает нам сведения о них.

*Барак № 5 был карантинным бараком, так же как бараки № 16–20 и несколько других.

Недавно один из евреев, бельгийский коммунист, передал Жюлю, что дольше так жить он не в силах, каждый день его избивает капо, он все равно обречен, и потому решил прекратить мучения, бросившись на колючую проволоку.

Жюль попросил Бенуа напомнить ему, что коммунист не вправе кончать жизнь самоубийством. Бельгиец одумался и обещал держаться до конца, что бы ни произошло.

Как раз в то время старшина барака № 5 заявил, что евреев больше убивать не будут. Новость обошла весь лагерь и комментировалась на все лады. Однако мы отнеслись к ней скептически, ибо в лагере подобные слухи ходили уже не раз.

И все же надо признать, что в отношении евреев кое-что изменилось. Их команда теперь наряжена переносить песок в окрестностях лагеря. Им повезло. Как-то раз в полдень мы проходили мимо. Они работали полегоньку, и капо не наседал.

– Добрый знак, – сказал мне Жижи. – Теперь уже никто не станет отрицать что немцам скоро крышка.

И надежда на жизнь опять затеплилась в сердцах этих людей, обреченных на смерть. Доктор Парабеллум, который неизменно повторял: «Я хочу одного – дотянуть до сентября», увидя нас, кричал еще издали: «Здорово, ребята!» – и слова его звучали бодро.

Как-то утром Бенуа пришел мрачный. Он принес нам печальную новость.

– Сегодня будут убиты два еврея. Им объявили об этом еще вчера. Всю ночь они не спали.

Вечером, проходя по лагерю, мы увидели группу евреев, выстроенную на плацу. Мы узнали их по желтому и красному треугольникам, образующим звезду. Их было только двадцать. Затем снова наступило затишье. Но вскоре убили без предупреждения троих, якобы по ошибке часового, не получившего новых распоряжений. Снова пошел слух, что евреев не будут трогать. Однажды вечером не явился на перекличку Парабеллум. Осталось шестнадцать. Затем двенадцать. Затем восемь. Затем пять. Всякая надежда пропала.

Нынче утром мы слышали два выстрела возле лесочка над каменоломней. Вечером, возвращаясь в лагерь, мы наткнулись посреди дороги на большое белое пятно. Это место засыпали хлором.

Завтра, отправляясь на работу, мы никого не увидим в углу плаца, где обычно по утрам собирали на перекличку евреев. Сегодня киркой проломили череп последнему – семнадцатилетнему мальчику, там на тропинке, где кровь и хлор смешаны с грязью.

Judenkommando*.

*Команда, составленная исключительно из евреев.

Август. Как хорошо на воле! Шарло, одного испанца и меня послали по наряду за пределы каменоломни. Как я понял, мы должны были принести лестницу. Мы шли по дорожке, обсаженной деревьями и кустами. Все вокруг было так чудесно. Полной грудью вдыхали мы медвяный* воздух мирного уголка. Казалось, будто мы за тридевять земель от каменоломни. Мы шли в ряд, не спеша. Я посередине. Следом мирно шагал пожилой эсэсовец с автоматом. Вид у него был, пожалуй, даже добродушный, и он не подгонял нас.

*Медвяный – с запасом меда, ароматный.

Вдруг взгляд мой упал на незрелую грушу, лежащую, на земле немного впереди, в двух шагах от дорожки. Шарло и испанец увидели ее одновременно со мной. Испанец оглянулся на нашего конвоира и на ломаном немецком языке попросил у него разрешения поднять грушу. Солдат улыбнулся как бы в знак согласия.

Испанец бросился к груше, но в то же мгновение автоматная очередь разорвала воздух. Испанец упал ничком на траву, протянув руку к груше. Он так и не отведал ее. Пальцы его судорожно сжались, царапая землю. Разодранная куртка окрасилась на спине кровью.

– Los, los!*

*Давай, давай! (нем.)

Эсэсовец подтолкнул нас еще дымящимся стволом своего автомата.

Через некоторое время придет офицер, чтобы констатировать факт и сделать фотоснимок.

Normalkommando*.

*Обычная команда, ничем не отличающаяся от прочих.

* * *

Сентябрь. Месяц сбора винограда. В каменоломне сегодня затянулся полуденный отдых. Мы стали свидетелями невиданного дотоле зрелища.

Заднюю декорацию представляет огромная скала в пятьдесят метров высотой. Справа от лестницы вздымается она к небесам, прямая, как колокольня. В прошлом году тысячи евреев были сброшены с ее вершины и разбились о камни. В расселине, как раз на полпути, рос чахлый куст. Некоторым при падении удавалось уцепиться за него. В них стреляли. Но сейчас здесь происходит нечто совсем иное.

Человек шестьдесят не спеша расхаживают по площадке у подножия скалы. Они в новой с иголочки русской военной форме с буквами S. U. на спине. Работают они на удивление медлительно. Вчетвером поднимают носилки с камнем килограммов в пять весом. Обуты они в кожаные сапоги. Лица дышат здоровьем.

Вместо обычных вагонеток по рельсам двигается небольшая платформа. На платформе установлен киноаппарат, Оператор снимает сцену со всех точек.

Для полноты картины актерам, которые охотно шли навстречу всем требованиям режиссера, приказали курить.

Киносъемка в этом аду! Все должно служить целям нацистской пропаганды. Доктор Геббельс из всего извлекает выгоду.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Thursday, 05-May-2016 05:55:40 MSK
Google