Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Жан Лаффит: «Живые борются»

Перевод с французского. Москва: «Иностранная литература», 1948




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




Обучение новичков


Я лежу на широкой кровати. Сквозь приоткрытую ставню в комнату пробирается солнечный луч и ложится на стену.

Раскинув руки, утонув в пуховых подушках, я смотрю на дощатый потолок; причудливые очертания сучка в доске складываются в знакомый рисунок. Голова крестьянина в большом черном берете. Вот и трубка во рту. А впрочем, он, пожалуй, больше смахивает на пастуха. На пастуха из ланд. Теперь уж я и сам не знаю. А ведь я привык к этому лицу. Ребенком, лежа в кроватке, я глядел на него сотни раз и всегда радовался ему как старому знакомому.

*Ланды – плоская, местами заболоченная низменность на юго-западе Франции.

Чьи-то шаги. Женский голос окликает меня. Такой ласковый! Под этот голос я, бывало, засыпал. Дверь открывается. Непонятно, почему она так громко хлопает. Свет заливает комнату и слепит глаза.

– Aufstehen!*

*Подъем! (нем.)

Я разом проснулся. Как не похоже это на сон, перенесший меня в пору моего детства; разве только яркий свет, он льется из трех электрических ламп. А я-то принял его за солнечный!

Двести пятьдесят человек разом инстинктивно вскакивают. Мы стоим буквально сплошной стеной. Какой-то Уродец с обнаженной грудью и ремнем в руке кричит, как бесноватый, и с остервенением пробивается сквозь толпу, щедро раздавая удары направо и налево. В каком-то невообразимом хаосе мелькают одеяла, деревянные башмаки; мечутся, как стадо, преследуемое собаками, жалкие, обезумевшие люди.

Что от нас требуется?

Сыплются увесистые пощечины. Среди общей суматохи и сутолоки мы вчетвером уцепились за сенник, как за спасательный круг. Волной нас относит в угол, где среди облака пыли сваливают тощие сенники, служившие постелью. Обувь мы держим в руках. Андре уронил башмак и разыскивает его, путаясь, как в лесу, в чужих ногах Беззубый старикашка толкает меня в бок и, пригрозив кулаком, ругается на непонятном мне языке: я просыпал солому на том месте, где он только что подмел.

Шарло как раз вовремя увернулся от ремня и спасается в другой конец комнаты со свернутым одеялом под мышкой.

Вся сцена длилась не больше пяти минут. Уже все сенники симметричной горкой лежат в углу. Одеяла сложены четырехугольником. Пол подметен. Через широко распахнутые окна врывается ледяной ветер. Еще не рассвело.

– Ausziehen!*

*Раздевайся! (нем.)

Кое-кто снимает рубаху. Значит, надо снять рубаху и мне, но только побыстрее, если я не хочу получить затрещину, которой награждают нерасторопных. Группами по двадцать человек нас гонят в умывальную. Старшина барака, вооруженный резиновой дубинкой, присутствует при умывании. Надо за несколько секунд полить голову и грудь холодной водой, узкой струйкой бегущей из цилиндрического бака. О мытье не может быть и речи: времени не хватает. Важно успеть облиться, а не то не миновать дубинки!

Мы обтерлись рубахами и вернулись в комнату, где, действуя все той же дубинкой, нас выстраивают по десять в ряд.

Мы окоченели. Задние попробовали было прикрыть окна, но уродец, разбудивший нас и исполнявший в бараке обязанности парикмахера, снял рамы с петель. Такое решение проблемы развеселило его, и он визгливо засмеялся. А между тем холодный ветер гуляет по комнате и пробирает до костей.

Все же на сей раз у меня хоть есть время подытожить свои первые впечатления. Попробую это сделать.

* * *

Блок представляет собой барак примерно метров 56 в длину и 8 в ширину. В центре – умывальные и ватерклозеты. Напротив входа – коридорчик. По ту и другую сторону от входа – две комнаты с натертым полом, большой печью, кроватью, столом и табуретками – так называемые Stube «А» и Stube «В»*. Обе комнаты сверкают чистотой. В Stube «А» живет старшина барака. В Stube <В» помещаются писарь и парикмахер. Палаты в глубине барака, где находимся мы, примерно размером 16 метров на 8. В одной из этих палат сегодня спало 250 человек.

*Stube – жилая комната (нем.)

Вчера вечером нас занесли в списки барака № 17. Эта первая процедура заняла около двух часов. Затем нас отвели на ночлег в палату, где было тесно, как в загоне для скота. Около 200 человек уже лежали на полу, для нас остался ряд тюфяков посередке, только-только человек на пятнадцать, как показалось нам.

Однако места хватило всем. Каким же образом? Очень просто. Старшина барака, вооруженный неизменной дубинкой, велел одному из нас лечь на бок и слегка подогнуть ноги в коленях. Второй укладывается таким же манером, только головой в другую сторону. При такой системе на одном тюфяке можно поместить четверых. Когда уже невозможно ни повернуться, ни лечь на спину, все гуртом накрываются одеялом, одним на двоих, на троих или на четверых, смотря по обстоятельствам. Французы с первого же вечера прозвали это «спать сардинками».

Так мы провели первую ночь, подложив под голову деревянные башмаки. Мы замерзли, устали и крепко заснули.

Я не видел Шарло, его загораживали чьи-то ноги, и все-таки, засыпая, он шепнул мне:

– Спокойной ночи!

Пока что мы научились ложиться, вставать и умываться по принятому здесь способу. Чему еще предстоит нам научиться?

* * *

Двое парнишек, лет по шестнадцати, раздают нам жестяные котелки и ложки. На ломаном немецком языке они поясняют, сопровождая свои слова жестами:

– Nix verloren. Fünfundzwanzig!

– Что они говорят? – шепчет мне на ухо Андре.

– По-моему, что за потерю котелка или ложки полагается 25 горячих.

– Да как же их потеряешь?

– А вдруг кто стащит, как у тебя башмак. Счастье еще, что тебе подменили его поломанным.

Покончив с раздачей котелков, пареньки налили каждому по небольшому черпаку черноватой жидкости без сахара. Наш утренний завтрак. Эта бурда называется кофе.

Оба паренька с девичьими повадками исполняют здесь обязанности штубендинст*. Сегодня утром я видел, как они били по лицу людей, которые годятся им в отцы. Нас возмущало, когда так поступали эсэсовцы и особенно сами заключенные, но подростки... нас это потрясло.

*Уборщики. Мы выпили кофе, стоя в строю. Выходить не разрешается. Оба паренька проверяют ряды и переставляют людей, как пешки: маленьких – вперед, больших – назад. Я оказываюсь посредине. Я уже заметил, что это лучшее место. На четыре ряда впереди мне видны оттопыренные уши Луи-Малыша, особенно заметные из-за выбритой головы. По ним и надо равняться.

Хлоп!

Я получаю первую пощечину. Я позабыл о равнении по правофланговому, и писарь призвал меня к порядку. Сама по себе пощечина не причиняет особой физической боли, но с детства всякий раз, когда меня били по лицу, я испытывал жгучий стыд и бешеную ярость. Писарь ударил меня не сильно, он, очевидно, не такой зверь, как остальные.

После того как писарь нас сосчитал и пересчитал, сам старшина барака осмотрел ряды и еще раз проверил равнение. Кое-кого ударил кулаком, чтоб подобрал живот, кое-кому поддал коленкой, чтоб подобрал зад, хотя, надо сказать, что ни те, ни другие особенно не торчали. Все в порядке. Люди готовы к перекличке. Вдали во дворе слышен колокол.

– Ruhe!

Во время переклички говорить не полагается. Шевелиться не полагается. Стоишь и ждешь. Я уже привык к этой вынужденной неподвижности, излюбленному приему немецкой дисциплины, изматывающей человеку нервы. Помню, в лагерях для военнопленных мы выстаивали руки по швам по четыре часа кряду. Пока мы стоим тут только час. Чтобы убить время, я стал вспоминать стихотворение, которое сочинил в тюрьме Френ: О как прекрасна ты, свобода...

Деревянные башмаки щелкнули, молодой эсэсовец, лет двадцати, не больше, с сигарой во рту вошел в комнату. Подмышкой у него открытая книга. Писарь, держа фуражку в руке, бросается к нему, и пока тот лениво пересчитывает людей, следует за ним по пятам. Все налицо. Иначе и быть не может. Окончив проверку, эсэсовец что-то отметил в книге и небрежно уронил на пол новенький карандаш, поданный ему писарем.

Он останавливается около нас.

– Franzosen?*

*Французы (нем.)

– Jawohl, – ответил писарь.

Перед ним тот самый старичок, который вчера вечером просительно складывал руки; теперь он смотрит на эсэсовца округлившимися от ужаса глазами.

Немец вырывает у него котелок, вертит его в руках и швыряет в дальний угол, знаком приказывая старику поднять.

Тот рысью бежит за котелком. Это повторяется два, три, десять раз, пока старик окончательно не выбивается из сил. Тогда эсэсовец с размаху ударяет несчастного котелком по голове. Глухой звук – и старик, покачнувшись, валится на пол с разбитым в кровь лбом.

Старшина барака и его подручные угодливо хихикают. Эсэсовец уходит, не обращая внимания на все эти проявления подобострастия. Слышно, как во дворе он насвистывает арию из оперетки «Харчевня Белой Лошади».

Мы уже прошли перекличку, но для других она все еще продолжается. Расходиться воспрещено, и надо ждать еще с полчаса, пока не прозвонит колокол. Всю перекличку приходится стоять навытяжку.

Наконец-то наступает желанная минута отдыха. Старшина барака вышел, и мы усаживаемся на пол, но странное дело – места не хватает, хотя лежа мы как-то умещались на том же самом пространстве.

Парикмахер научил нас, как быть.

Система та же, что и для лежания, только поза другая. Один садится на пол спиной к стене, согнув и раздвинув колени; следующий тем же манером садится у него между ног. Таким образом на десяти метрах умещаются тридцать человек. Следующие ряды усаживаются по обе стороны первого, и фокус удался. Все вместе мы занимаем не больше половины нашей палаты. Это почти чудо и напоминает мне известный цирковой трюк, когда несколько клоунов свободно умещаются в одном чемодане. Теперь меня этим не удивишь.

Мы сидим, как гребцы, если бы на одной лодке их гребло тридцать. Чтобы удержать равновесие, приходится обхватывать руками сидящего впереди.

Французы уселись все вместе в два ряда. Дальше разместились русские, поляки, югославы, чехи. Мы разговорились.

Сосед справа рассказал, за что его арестовали. Он виноторговец, и в погребах у него был склад оружия. Теперь ему уже нечего бояться, и он, не таясь, выкладывает все.

– Немцы ворвались ко мне в четыре утра. Мы с женой спали. Мне велели одеться и следовать за ними, не позволили даже зайти в соседнюю комнату поцеловать дочь. Мерзавцы! На обыск они меня привели с собой. Тут-то и нашли оружие. Чтобы все забрать, пришлось сделать два рейса.

– Вот черт! А мы нигде не могли достать даже приличного пистолета, – восклицает Сербер.

Сербер, что называется, – душа общества; он впереди всех, когда надо действовать, а затем из скромности стушевывается. Приземистый и плечистый, это второй Луи-Малыш, только смекалки и силы у него больше. Сербер родился солдатом. Он и был солдатом французской армии, когда один с пулеметом в руках прикрывал отступление товарищей. Он был солдатом и тогда, когда немцы топтали парижские мостовые. Солдат он и здесь, где его выносливость удивляет окружающих.

– Хотите верьте, хотите нет, – продолжает он, – а у нас вначале один револьвер на десятерых был. Да и тот старый и ржавый, калибра 7,35, еще в ту войну отслужил свое. Пользоваться приходилось им по очереди. Забавная раз у меня вышла история. Вечером револьвер взял один из наших ребят для охраны товарища, который получил задание поджечь около Жювизи склад с фуражом, ожидавшим отправки в Германию.

– За ночь наш пугач был разобран и вычищен. Наутро Ивонна, связная, передала его мне. Дело в том, что мы выследили немецкого генерала, он каждое утро совершал прогулку верхом в Булонском лесу. Мы получили приказ снять его. Но мне хотелось самолично сделать это дельце. Зверь-то был стоящий: сам генерал фон Штюльпнагель.

– Вот с вечера я и засел в кустах возле дороги, пугач был у меня в кармане. Место выбрали удачное: бош должен был проехать в четырех метрах от меня. Отсюда не промахнешься. За неделю до этого я упражнялся в стрельбе в Шавильском лесу, понятно, из того же пугача.

– Покончив с генералом, я должен был удрать лесом. Чуть подальше меня ждал велосипед. Все было рассчитано. Я успел бы улизнуть через Пюто.

Итак, я засел в кустах еще с десяти вечера и стал ждать. На мою беду, с одиннадцати пошел дождь. Ну и вымок же я до нитки! На подробностях останавливаться не буду. Лило всю ночь как из ведра. Наутро дождь перестал. Я только одно и твердил, – хоть бы он проехал. В семь часов, вижу, всадник мой появился е конце аллеи. Ординарец следовал за ним в десяти метрах, тоже на коняге. Знаешь, как-никак, в таких случаях волнуешься. Меня даже в дрожь бросило. Я завернулся в плащ и лежу. Прямо в луже. Немец поравнялся со мной. Ехал он шагом. Сейчас или никогда. Я выстрелил. Осечка! Вот беда! Снова стреляю, опять впустую. Заело мою хлопушку. Так и сорвалось.

– Вернулся домой, как оплеванный. А через два часа Ивонна зашла за револьвером и передала его следующему.

– Потом все-таки удалось из той же машинки уложить Клемана из банды дориотистов. В тех условиях работать было нелегко. К счастью, потом мы разжились револьверами – поснимали с убитых бошей.

Я слушал и вспоминал историю этого револьвера. Из него же, насколько мне известно, несколько месяцев до того был убит предатель Життон. Люди, сделавшие это дело, сидели здесь со мной. Один револьвер на всех. Можно было бы написать целую эпопею о первом оружии наших партизан.

Известно ли, например, что первый немецкий офицер, убитый в Париже из огнестрельного оружия на станции «Барбес-Рошешуар» 23 августа 1941 года, был застрелен Фабиеном из револьвера, несколько дней до того снятого с офицера-эсэсовца, которого заколол кинжалом у Орлеанских ворот один из наших товарищей?

– Что ни говори, – продолжал Сербер, – будь у нас хотя бы автоматы, мы бы натворили дел! Какое оружие конфисковали у тебя?

– Автоматы, боеприпасы...

– Чувствуешь! Ты только скажи, чувствуешь? А сколько?

– Две тонны.

Симон тоже стал задавать вопросы:

– А откуда шло оружие? Мы его и в глаза не видали.

– Как будто из Англии. Оружие было английское.

Товарищи вправе знать, почему в ту пору оружие не попадало тем, кто шел на смерть. Я смотрю на них. Они действительно сражались с немцами, дрались, не щадя жизни. У одного, у Пьеро, до сих пор еще сидит в плече пуля. Другой, молодой рабочий-металлист, лет двадцати двух, прозванный нами Пополь, был четыре раза ранен.

Я гляжу на Сербера.

В течение лета 1942 года отряд партизан, состоявший из молодежи, держал в страхе все парижское гестапо. Как-то ночью с адским грохотом взлетела на воздух Сент-Ассизская радиомачта; тогда впервые в коммюнике германской армии появилось сообщение о французских партизанах. В Париже бомбы взрывались то тут, то там в занятых немцами зданиях. Покушения участились. На улицах столицы среди бела дня нападали на неприятельские отряды. Как-то вечером на бульваре при выходе из кино «Рекс» пулеметным огнем было скошено семьдесят фрицев. Дня два-три спустя на том же месте разорвалось несколько бомб, что вызвало панику среди немецких солдат, выходивших из кино после сеанса. Так группа «Вальми» на свой лад отмечала 150-ю годовщину знаменитой битвы, имя которой она носила*.

*В день этой годовщины, 20 сентября 1942 года, немцы, обеспокоенные размахом, который принимала борьба, и призывом французской коммунистической партии отметить этот день демонстрациями, запретили парижскому населению выходить на улицу.

Сербер принадлежал к этой группе. Больше того, он был, по существу, ее командиром. Но нашелся предатель, нашлись трусы, и чуть ли не вся группа «Вальми» была арестована. Почти сорок человек. Эти люди собственными силами уничтожили за три месяца 343 врага*, не говоря уже о нанесенном материальном ущербе.

*По подтвержденному различными источниками признанию немецких офицеров гестапо, ведших допрос на улице Соссэ.

Допросы не сломили Сербера. Вот почему те, кто сражался с ним, и здесь продолжают смотреть на него, как на своего начальника.

Он мог бы рассказать, как не раз, после выполнения очередного задания, отправлялся вдвоем с женой по темным улицам, чтобы всадить последнюю пулю в грудь какому-нибудь гитлеровскому офицеру. А он предпочел рассказать нам о деле, сорвавшемся из-за осечки револьвера.

Виноторговец после этого как будто даже устыдился своего признания.

Симон хлопнул его по плечу:

– Что же с тебя взять! Мы ведь как ростановский Фламбо: «Простой народ, безвестные солдаты»...

Но здесь долго без помехи не поговоришь. Да и поза у нас чрезвычайно неудобная. В десять часов нас подымают и, разбив на десятки, отводят в уборную. Здесь все делается по расписанию.

В одиннадцать нам раздали суп из кормовой брюквы. По литру на человека. От него пучит, но сытости нет. Суп показался нам очень вкусным.

Вечером полагается по куску хлеба и по кружку соевой колбасы. Все 365 дней в году одно и то же. Существует только один вариант: по средам вечером дают кубик маргарина, а по субботам – столовую ложку суррогатного варенья и ложку обезжиренного творога.

Полдень. Суп уже давно съеден.

Нас еще не выпускали во двор. Но вот проглянуло солнце, и старшина барака спросил, что мы предпочитаем: сидеть в помещении или идти на прогулку?

– На прогулку, на прогулку, – ответили мы хором.

Нас выпустили, но мы совсем забыли, что мы в одном белье. Двор вымощен булыжником и занимает примерно такую же площадь, как наш барак. Холод собачий. Ветер леденит. Носы у всех покраснели. Но назад нас теперь не пустят. Попались! За окном своей комнаты скалит зубы старшина барака, любезность которого мы с первого раза еще не раскусили.

Набежали тучи и скрыли робко светившее солнце. С наблюдательной вышки на нас с любопытством смотрит часовой, закутанный в одеяло.

Лица у всех синие. Надо что-то предпринимать. Некоторые того и гляди свалятся. Мы обхватили друг друга и начали бороться, но скоро устали.

А небо совсем нахмурилось. Пошел мелкий холодный дождь.

Мы сбились в кучу, как овцы в бурю. Каждому хотелось пробраться в середку. Зуб на зуб не попадает от холода. Двое без сознания упали на мокрую землю. Старшина барака, сняв куртку, отдыхает на постели. Один из уборщиков делает ему педикюр.

Что ж, нам так и подыхать от холода? И мы хлопаем друг друга по спине, возимся – только бы согреться.

– Мы им еще покажем! – звонко кричит Шарло.

– Покажем, черт побери! – басит Андре.

– Покажем! –хором отзываются французы. И мы сдвигаемся еще теснее.









Содержание книги
(текущая страница выделена красным)


О книге

Маутхаузен:

В неизвестность
Врата каторги
Обучение новичков
Опыт старожилов
Камни Маутхаузена
Ученичество
Вавилонская башня
Кошмары
Блаженные минуты
Часы отдыха
Преддверие смерти
Возвращение к жизни

Эбензее:

Продолжение будет






Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Thursday, 05-May-2016 05:55:40 MSK
Google