Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Жан Лаффит: «Живые борются»

Перевод с французского. Москва: «Иностранная литература», 1948




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




Опыт старожилов


– Знаешь, где мы?

– Знаю, что я в лапах врага.

– Мы в лагере уничтожения. В нацистском лагере. В лагере, где людей убивают, если они сами умирают недостаточно быстро. Рацион и работа рассчитаны таким образом, что человек в полном расцвете сил не выдерживает здесь больше полугода. В первую голову уничтожают евреев и коммунистов. В каменоломне, где, очевидно, будете работать и вы, евреев сотнями сбрасывали с высоких утесов, окружающих разработки. Иногда их держат там во время взрывов, и тогда вместе с камнями взлетают вверх обезображенные человеческие тела.

– Эсэсовцы охотятся за людьми. Бывает, что часовые забавы ради бьются об заклад, кто в свое дежурство уложит больше «человеческой дичи».

– За три года 45 000 человек, если взять только зарегистрированных в лагере, прошло через крематорий, а сколько еще погибло в газовых камерах сразу же по прибытии, не попав в лагерные списки...

– После Сталинграда как будто убивают поменьше, но выйти отсюда живым нет никакой надежды.

Рассказывает мне это немец-антифашист, которого я знавал в Париже еще до войны. На его глазах уничтожили сотни людей. И когда я слышу его вечное «ты их еще не знаешь», мне становится ясно, что он не верит в возможность спасения для тех, кто попал в лапы к фашистам.

А я хоть и дивлюсь тому, что еще жив, но не считаю все потерянным. Я не хочу умирать и чувствую, что выдержу, если меня не убьют. Для нас здесь один единственный способ победить – это выжить. Я убежден, что так думают и мои французские товарищи.

* * *

Уж неделю мы живем в лагере. Нас перевели из барака № 17 в барак № 5. Там мы встретились с новой партией, отправленной из Роменвиля вслед за нами. Вместе с другими прибыл и Татав.

Повидать его мне не удалось. В первый же день ему разбили губу за то, что он курил в строю, и его отвели в госпиталь. Зато я видел Робера. Он прибыл раньше нас и помещался в соседнем бараке. Он здоров. Как всегда бодр. Издали он, смеясь, указал мне на свою бритую голову, а в Роменвиле длинные пряди вечно падали ему на глаза.

Познакомился я также с молодым писателем Полем, с которым мы стали потом друзьями.

Нас с утра перевели в барак № 16. Это один из карантинных бараков, отделенных от остального лагеря колючей проволокой. Выходить за эту проволоку не разрешается.

Сегодня воскресенье. По воскресеньям не работают. Через колючую проволоку, которой мы окружены, нам виден плац; по нему расхаживают заключенные. Лагерь в лучах яркого весеннего солнца кажется почти нарядным. Доносятся даже звуки оркестра. Ложь во всем и везде: привлекательный фасад, а за ним действительность во всей своей страшной наготе.

Это в миниатюре картина всей гитлеровской Германии. С одной стороны: автострады, ультрасовременные здания, цветы, классическая музыка. Таков фасад. А за ним лагери и тюрьмы. Такова оборотная сторона.

На первый взгляд жизнь как будто бьет ключом, но стоит лишь копнуть – и видишь рабство, гнет и смерть. Искусственный мир, порождающий в силу своих специфических условий самые противоречивые явления.

Кто может предположить, что вон тот человек, который сидит сейчас во дворе и, щурясь, греется на солнышке, завтра, быть может, упадет замертво, потому что какой-то рассвирепевший эсэсовец ни за что ни про что раскроит ему череп?

Но мы издали с завистью смотрим на эту мнимую свободу, которую узник, сидящий на цепи, склонен приписывать своему товарищу по заключению, если с того сняты оковы.

Нас здесь триста человек разных национальностей; французы, бельгийцы, испанцы, русские, сербы, чехи, греки, румыны, поляки, немцы. Словно прокаженных, отделили нас от прочих. Говорят, будто над нами собираются производить медицинские опыты, как над морскими свинками, но пока мы точно не знаем, что нас ожидает.

Нас тридцать пять французов: Шарло, Раймон, Андре, Луи-Малыш, Поль, Симон, я и еще несколько человек, с которыми мы пока не познакомились.

Вот как раз подходит один из них: Франсуа, шахтер. Он прибыл сюда год назад. Это здешний старожил. Он да дядюшка Гюстав, который в момент ареста весил 130 кило, а теперь – 49, только и уцелели из тридцати прибывших с ними вместе французов.

Франсуа тут же предостерег нас:

– Немцы, за редким исключением, – уголовники. Они здесь на положении господ; убить человека им все равно, что муху раздавить. На работе им дали все лучшие места.

Франсуа в нашем обществе отдыхал душой, хотя бодрость никогда не покидала его, несмотря на все, что он уже вытерпел.

Он был арестован в феврале 1941 года за распространение листовок во время стачек в Па-де-Кале.

Мы дали ему сигарет.

Франсуа с наслаждением затянулся, но он отвык от курения и зашатался, как пьяный.

– Берегите их, ребята. Здесь сигареты на вес золота. Их можно сменять на суп.

Тут к нам подошел какой-то бельгиец. Где я его видел?

– Ты меня не узнаешь? Мы встречались в Париже. Вспомнил?

Он назвал меня по имени, но я никак не мог припомнить это морщинистое лицо, загрубевшее на солнце и ветру.

– Жюль В...

– Не может быть!

– Да, дорогой, это я. Вешу 47 кило вместо 90, но, как видишь, держусь. Что нового?

Мы разговорились. Когда я упомянул о борьбе, которая велась во Франции, глаза у него загорелись непримиримым огнем.

Вот еще человек, которого ничто не сломило. Он крепко пожал руку моим товарищам. Мы все – одна семья.

– А побеги здесь бывают?

Вопрос этот задал Раймон.

– Побег из Маутхаузена не удавался еще ни разу. Как-то в прошлом году один заключенный спрятался в ящик, который должны были увезти на грузовике. Его обнаружили. Целый день он простоял у ворот лагеря лицом к стене. Это место осужденных на смерть. Вечером эсэсовцы устроили настоящее шествие к месту казни. Впереди выступали музыканты в шутовских нарядах, неумолчно игравшие популярную французскую песенку:

От зари до самого восхода.
Жду, мой друг, я твоего прихода...

– К тачке, на которой его везли к виселице, прицепили надписи в таком роде: «Мне хотелось погреться. Погреюсь в крематории». Он умер без единого слова перед выстроенными на плацу заключенными, под звуки веселой музыки. С нацистской каторги не так-то легко убежать.

– Да, это верно, – вздохнул Сербер. – Думаю, мы упустили случай. Надо было попытаться еще в поезде, после Трира. Неожиданно захватить ручной пулемет и – была не была.

– Это могло плохо кончиться, дорогой мой, – отозвался Раймон. – Из той публики, что ехала с нами, не все бы на это пошли, и уж, конечно, человек десять пристрелили бы, кое-кого поймали, в лучшем случае, спаслось бы не больше половины.

– Может быть, и так, – сказал Жюль, – но, пожалуй, стоило попробовать.

Я часто потом размышлял об этом разговоре. Когда впоследствии я вспоминал, как Симон смотрел тогда в вагоне на нашего конвойного, мне начинало казаться, что бывают предприятия, которые представляются безумными, но в некоторых случаях они-то как раз наиболее благоразумны. Когда теперь я вспоминаю, что из тридцати пяти человек нас уцелело всего десять, я считаю, что все же стоило рискнуть и спасти половину, даже пожертвовав остальными.

Больше того, по зрелом размышлении я возвел этот частный случай в принцип, которого следует держаться при подобных обстоятельствах. Да, лучше смерть в отчаянной, пусть неравной схватке, чем долгие муки и затем тупая агония на глазах у самодовольных палачей. Лучше славная смерть от ружейного залпа, чем жалкий конец под сапогом пьяницы, наступившего тебе на горло.

Но что намереваются делать с нами? Франсуа не знает. Жюль не знает. Ясно одно – мы, так сказать, изолированы вдвойне. Нам строго запрещено общаться с другими заключенными. С завтрашнего дня мы в этом бараке будем получать особую пищу. Идут разговоры о специальном режиме. Если он выразится в освобождении от работ, это все-таки какой-то шанс на спасение.

Сидя на нашем тесном дворике, я наблюдаю за снующими людьми. Мы тоже теперь одеты, как каторжники, во все полосатое. На груди и на штанах – нашивки с номером и красным треугольником с буквой «F» – «француз».

Солнце величественно садится за дальние вершины гор, а прямо напротив нас, из высокой трубы, вырывается красное, словно закат, пламя. Крематорий.

К нам подходит бельгиец и с таинственным видом говорит дрожащим голосом:

– Все тут подохнем, я узнал: это барак смертников.

Жюль пожимает плечами.

Рядом с нашей компанией Андре выменивает у немца хлеб на сигареты. В конце концов он отдает всю пачку за ломоть черного хлеба.

Да ты что, ошалел, – не выдержал Франсуа, – никто в лагере не дал бы за такой кусок больше десятка.

Вернувшись в барак, наша четверка – Андре, Шарло, Раймон и я – раскладывает свои богатства: три куска хлеба, сахар, чуточку маргарина, луковка. Случая приобрести что-либо в нашем бараке больше не представится.

С нынешнего дня всякое общение с внешним миром будет прекращено.

Франсуа удалось получить две порции холодного супа в обмен на сигареты, которые мы ему дали. Жюль получил одну порцию.

Остальные тоже не дремали. В сущности, день прошел неплохо. Завтра узнаем, что нас ждет.

Жизнь продолжается...








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Thursday, 05-May-2016 05:55:41 MSK
Google