Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Жан Лаффит: «Живые борются»

Перевод с французского. Москва: «Иностранная литература», 1948




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




Преддверие смерти


Ярко освещенное помещение, площадью примерно восемь на четыре метра. Это приемная Маутхаузеновского госпиталя. Она же операционная и перевязочная.

Я вошел с девятью другими незнакомыми мне заключенными. Мы все раздеты донага, но в комнате натоплено. Попал я в госпиталь благодаря одному лагерному врачу–французу – для вскрытия флегмоны на левой руке.

Окружающая обстановка вряд ли способна подбодрить человека. Около меня доктор вводит какому-то несчастному, перепуганному старику зонд в рану на бедре. Старик обеими руками вцепился в край стола и скулит как щенок.

На столе хирург копается в голени пациента, испускающего дикие вопли. В одном углу перевязывают, в другом вскрывают гнойные раны, в третьем выслушивают больных.

В ведре, в крови и гное, лежат куски мяса, ампутированные конечности.

Вслед за нами входит новая партия в десять человек, другие уходят. Двое из вновь прибывших хромают. Впечатление такое, словно ты попал в анатомический музей. С десяток докторов, хирургов и санитаров суетятся среди больных и калек.

Подходит моя очередь. До меня на операционном столе лежал югослав, которому резали руку. Он так отбивался и кричал, что вышедший из терпения хирург велел дать ему маску с эфиром.

Я лег на его место. Креплюсь и прилагаю все старания, чтобы казаться спокойным. Ассистирующий врач – француз. Не спрашивая разрешения, он берет тампон с эфиром и сует мне под нос. Я сразу уснул и даже не успел почувствовать прикосновения ножа.

Когда я проснулся через несколько минут, операция уже была окончена. Рука завернута бумажным бинтом во много слоев. Врач сказал:

– Тебе повезло: в первый раз за две недели мне дали усыпить француза.

Я поблагодарил его за внимание и без сожаления покинул смрадное помещение, куда непрестанным потоком вливались все новые больные.

В коридоре мы наспех надеваем рубахи и кальсоны, обуваемся в дрянные деревянные башмаки и идем за своим новым старшиной барака. Стоит январь. До барака № 3, куда нас назначили, надо в таком виде пройти по снегу метров сто. Но подобные мелочи нас уже не смущают.

В бараке все процедуры начинаются сызнова: стрижка, бритье, «вшивая проверка». Было около полудня, когда мне, наконец, указали койку, которую мне придется делить с уже лежащим там больным. К счастью, нас только двое, я и сосед мой – француз. Сегодня мне определенно везет.

В палате, занимающей всю длину барака, помещается около двухсот коек в два этажа. Каждая в 80 сантиметров шириной и 1 метр 80 сантиметров длиной. Койки стоят бок о бок в четыре ряда. Между третьим и четвертым рядом оставлен проход. Число больных здесь колеблется от восьмисот до тысячи шестисот, смотря по тому, сколько человек приходится на койку – два или четыре. На участке, отведенном под госпиталь, восемь подобных зданий. Целый лагерь.

Называют его лагерем русских в память нескольких тысяч советских граждан, которые были убиты на месте стройки. Каждое утро большие сани, нагруженные трупами, совершают рейс между госпиталем и крематорием.

Сани волокут оборванные люди.

* * *

Я лежу здесь уже неделю. Благодаря моему другу Тони, который через одного испанца пересылает мне каждое утро ломтик хлеба из своего пайка и сообщает последние новости, я не очень страдаю от здешнего режима, режима голодного. Для больных порция супа уменьшена на четверть, порция хлеба – наполовину. Каждое утро из барака вывозят от восьми до десяти трупов. А между тем сейчас нет никаких эпидемий, и жизнь в лагере, так сказать, течет нормально.

Больные, находящиеся здесь, скоро утрачивают всякий интерес к чему бы то ни было, даже к мысли о собственной смерти.

На крайней койке рядом с комнатой старшины барака лежит тулузец по прозванию «Капитолий». Он держит всех французов в курсе таких важных событий, как приемка и резка хлеба.

Хлеб приносят утром, около девяти. Через десять минут Капитолий сообщает нам число буханок. Их бывает от ста двадцати до ста пятидесяти.

Затем следует описание хлеба. Подошел или с закалом. Свежий или черствый. Пропечен или недопечен. Выслушивая эти подробности, больные то радуются в надежде на хорошую порцию, то унывают в предчувствии уменьшенного пайка.

Сейчас же после раздачи супа санитар принимается резать хлеб. Тут Капитолий, приподнявшись на локте, комментирует каждое его движение.

– На пять частей.

– Ишь ты, режет на четыре!

– Эх, так я и знал, стал резать на шесть!

Сведения передаются от койки к койке.

– Сколько шестых частей, Капитолий?

– Девяносто.

– Вчера вечером шестые доли кончились на 118-й койке. Сегодня еще до нас не дойдет. Сегодня нам получать пятые.

– Эй, ребята, – объявляет Капитолий, – принялся резать на трети.

– Чей черед трети получать? Уж неделю мы их и в глаза не видали.

– Знаешь ведь, что не для нас, они всегда достаются немецкому ряду.

– Один раз и нам достались, три недели тому назад.

И до пяти часов тема разговора не меняется. Для большинства томящихся здесь людей основной интерес определяется величиной куска хлеба, который они получат а конце дня.

* * *

Четверо французов, квартирующих в другом конце палаты на двух соседних койках, пригласили меня к себе. Здесь мы можем навещать друг друга, потому что многие койки стоят в темных углах и старшине барака и санитарам не всегда их видно. Итак, я уселся на койке моих соотечественников и, чтобы не попасться, сунул ноги под одеяло.

Мы представились друг другу по всем правилам. У человека напротив меня страшное, худое лицо. Его сосед – юноша лет восемнадцати. На другой койке лежат плешивый человечек и вытянувшееся во всю длину тело – головы мне не видно.

– Представьте себе, мсье, – сказал тот, что лежал лицом ко мне, – в свое время я весил сто двадцать кило. Теперь во мне наверняка и шестидесяти нет. Этот молодой человек – мой сын. Я был полицейским комиссаром.

Сын его похож на десятилетнего ребенка, до того он иссох. В нем, верно, и сорока кило не будет.

– Чем вы занимались до войны? – спрашивает меня комиссар.

– Кондитером был.

– Кондитером! Как удачно, мой товарищ несомненно вами заинтересуется.

И правда, больной, лежавший на другой койке, вдруг поднялся и протянул мне руку.

– Вас-то мне и нужно! Оборот, который принял наш разговор, меня немного удивил, но все тут же разъяснилось.

– Я фабрикант, у меня консервное производство на юге Франции. Специальность нашей фирмы – паштет из печенки. А вы, мсье, сами откуда?

– Из Дордоньи.

– Из Дордоньи? Чудесно! Ведь это же Перигор. С вашей специальностью, если бы только вы согласились, вы могли бы обеспечить себя на всю жизнь.

Я с беспокойством наблюдаю за своими новыми знакомыми. Плешивый подсаживается поближе. Полицейский комиссар и его сын со все возрастающим интересом следят за нашим разговором. – Самое простое дело, – продолжает фабрикант. – С тех пор как я здесь, я многое обдумал и решил специализироваться на приготовлении гусиных паштетов и заливного из домашней птицы. Что вы на это скажете? Фаршированные пулярки* в консервированном виде. Осталось только разработать способ приготовления. Вот этот господин (он указывает на плешивого) стоит во главе гастрономической фирмы и хочет вступить со мной в компанию. Предлагаю вам пост заведующего производством.

*Полярка – очевидно, курица со сладким перцем.

Сомнений быть не может: передо мной сумасшедший. Я с жалостью гляжу на него. Мои новые приятели слушают как зачарованные.

– Да, мы станем выпускать консервированную птицу в жире, в большом количестве жира. Думаю даже, что по тому же способу можно будет изготовлять различные консервированные кушанья, как в Америке. У нас такого рода консервы не в ходу, если не считать рагу и рубцов. Я мечтаю дать в банках все блюда французской кухни.

Я расстался со своими новыми приятелями, сказав, что боюсь, как бы меня не накрыли. Они взяли с меня слово, что я еще навещу их, и горячо пожали мне руку.

Что можно сказать о них? Полное непонимание действительности? Коллективное помешательство? Случай этот любопытный. В обществе они занимали известное положение. Теперь это жалкие, обреченные люди. Они привыкли к спокойной, обеспеченной жизни и здесь сразу же сдали. Неумолимым лагерным законом они приговорены к смерти.

Теперь каждый раз, как я прохожу мимо их койки, они подзывают меня. Мы здороваемся. Я передаю им кое-какие новости, но у меня всегда наготове тот или иной предлог, чтобы не задерживаться. Все четверо имеют право переписки и ждут вестей из Франции.

Как-то вечером объявили, что пришла посылка на имя полицейского комиссара. Он – первый француз, получивший посылку. Я не пошел к нему, чтобы он не подумал, будто я хочу что-нибудь выклянчить. На следующее утро, когда я проходил мимо, он сам подозвал меня. Он схватил меня за обе руки и сказал со слезами в голосе:

– Какой ужас, какой ужас! Ночью у меня украли посылку.

Его приятель-фабрикант утешал его как мог.

– Мне пришлют консервы, много консервов.

Консервов он так и не получил. Неделю спустя оба умерли.

* * *

Днем больным разрешается выходить в уборную. Это большой сарай, в котором свободно гуляет ветер. Ходят туда как есть, в рубахе и кальсонах. Это единственная возможность общения с товарищами из других бараков. Каждое утро в один и тот же час я встречаюсь здесь с моим другом Дидье.

Дидье, рабочий-металлист, которого я знал еще во Франции, был серьезно ранен, выполняя ответственное поручение подпольной организации. Больной и ослабевший, он держался только благодаря своей железной воле, мужественно перенося самые ужасные физические и нравственные муки. Он ни разу ни на что не пожаловался. Сейчас ему повезло – его назначили в соседний барак парикмахером, и он получает лишнюю порцию супа. Кроме того, ему разрешается ходить в штанах и куртке. Правда, с утра до ночи он вынужден теперь брить больных.

Мы с Дидье решили организовать взаимопомощь для поддержки французов. Так как по своей должности он в госпитале лицо постоянное, мы договорились, чтобы он был ответственным. Он будет сноситься с лагерем через того же испанца, который ежедневно приходит ко мне от Тони.

Затем мы выдвинули для каждого госпитального барака по товарищу, с которым он должен поддерживать постоянную связь. Этим товарищам вменялось в обязанность подобрать себе замену на случай выхода из госпиталя.

Из писем Тони я узнал, что наша лагерная организация крепнет. Кое-кто из французов, начавших получать посылки, согласился уделять некоторую долю больным. Другие, не работающие или попавшие в лучшие условия, обещали время от времени тоже давать по кусочку хлеба. Благодаря этому можно будет два раза в неделю посылать некоторое количество еды больным. К сожалению, больных слишком много по сравнению с теми ресурсами, которыми мы располагаем. Значит, надо отдавать кому-то предпочтение.

Мы решили, что Дидье, основываясь на ежедневных сведениях от ответственных по бараку, будет через известные промежутки времени докладывать о здоровье французов. Основываясь уже на его данных и сведениях -о том. как ведет себя человек, комиссия, облеченная доверием, будет определять, кому и сколько дать.

Работа скоро наладилась. Тони писал мне восторженнее письма. С каждым днем все больше и больше французов примыкает к нашей организации взаимопомощи. Таким образом, мы тоже участвуем в славной борьбе, ибo начатое нами дело поможет сохранить жизнь многих людей. И вот однажды вечером Дидье вручил мне первую передачу для моего барака. Из четырех пакетиков один предназначался неизвестному мне французу. Его указали товарищи по лагерю, которые уверяли, будто он находится в моем бараке. Я взялся за розыски. Звали его Жером.

И вот я по очереди обхожу койки, называя его имя, и наконец в темном углу обнаруживаю нужного мне человека У него была сломана нога, и он не вставал с постели.

Я отрекомендовался Жерому, как его соотечественник. Затем вытащил из-за пазухи пакетик и протянул ему.

– На, это тебе! Товарищи из лагеря устроили складчину и поручили мне через посредство организации взаимопомощи передать тебе их посылку.

– А ты уверен, что это мне?

– Тебя ведь звать Жером? Ты ведь был в лагере Вов?

– Да.

– Значит, тебе – ошибки быть не может.

Жером прижал пакетик к груди, но не осмеливается его развернуть. Наконец, он решается и вынимает из бумаги пять тоненьких ломтиков хлеба и три куска сахара.

– Вот спасибо ребятам... но это много, слишком много.

– Спрячь под одеяло и ешь, пока я тут, а то, чего доброго, отнимут.

– А ты?

– Нет, это тебе, тебе одному, ешь сам.

Жером поднял на меня взгляд. По щеке его катится крупная слеза.

– Если бы ты знал, как я счастлив...

Этот человек возрождался к жизни и, смеясь сквозь слезы, ел присланный хлеб.

Глядя на него, я чувствую огромную радость. Мы можем теперь вступить в борьбу со смертью, отвоевывать жизнь людей.









Содержание книги
(текущая страница выделена красным)


О книге

Маутхаузен:

В неизвестность
Врата каторги
Обучение новичков
Опыт старожилов
Камни Маутхаузена
Ученичество
Вавилонская башня
Кошмары
Блаженные минуты
Часы отдыха
Преддверие смерти
Возвращение к жизни

Эбензее:

Продолжение будет






Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Thursday, 05-May-2016 05:55:41 MSK
Google