Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Жан Лаффит: «Живые борются»

Перевод с французского. Москва: «Иностранная литература», 1948




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




Ученичество


Мы вчетвером тащим носилки.

Наша обязанность нагружать камнями деревянный лоток, который затем поднимается транспортером.

Мы на дне большой круглой ямы в десять метров глубиной, вырытой у подошвы скалы, которая возвышается над каменоломней. Огромные каменные глыбы, оторванные взрывами, отлого спускаются до половины нашей воронки и кажутся ступенями античного театра. Глыбы ежедневно убирают, но назавтра на их месте появляются новые.

Капо, наблюдающий за нами сверху, куда-то отлучился. Мы начеку, и каждый стоит в такой позе, чтобы при первой тревоге сразу же приняться за дело. Это называется у нас «работать глазами». В перерывах мы, как можем, развлекаемся.

Один из заключенных, прозванный Жижи за свой малый рост, кричит мне:

– Гюго!

Я, не задумываясь, отвечаю:

– Гельвеций!

– Галеви! – выкрикнул один из его товарищей.

Наша бригада не находит что ответить.

– Осторожно, ребята!

Вернулся капо. Мы зашевелились. Симон мимоходом шепнул мне еще одно имя. Я громко выкрикиваю среди общего шума:

– Гюисманс! Теперь вам, господа!

Непосвященный ничего не понял бы в нашем разговоре, а между тем это очень простая игра. На каждую букву алфавита надо назвать ряд имен, начинающихся с этой буквы и объединенных каким-либо общим признаком.

На этот раз мы подбираем французских писателей. Бригада, назвавшая наибольшее число имен на одну и ту же букву, получает очко. Случалось, что за день мы не успевали перебрать весь алфавит, ведь обстоятельства не всегда благоприятствовали нам.

Сегодня как раз нам не везет. Коммандофюрер, оберкапо и капо то и дело наведываются сюда. Помощник капо, обычно не донимавший людей, сегодня как нарочно взъелся на нас и не дает минуты передохнуть. Кроме того, собирается дождь. А дождь в наших условиях – подлинное бедствие.

Интерес к игре падает. Жану, молодому пареньку, питомцу воспитательного дома, она наскучила. Морис, рабочий из Бордо, предлагает вместо писателей взять что-нибудь еще.

Проходя мимо игравшей против нас бригады, я услышал, как Альбер, с горящими глазами, объяснял:

– Когда луковки подрумянятся в кипящем сале, заправишь их мукой...

Жижи, явно стараясь не поддаться на соблазн, начинает новую букву:

– Муссинак!

– Напоминает мусс, яблочный! – сказал Жан, который тоже вступил на стезю кулинарных мечтаний.

– Ну, дело дрянь! Накрапывает, – вздыхает Шарло.

Моросит мелкий, очень холодный дождь. Работа в каменоломне во время дождя не прекращается.

Сперва промокают плечи, затем постепенно сырость пронизывает тебя до костей. Лагерная одежда, сделанная, как говорят, из древесины, вбирает воду, словно губка. Мы поднимаем воротники наших полосатых курток, но вода понемногу просачивается за шиворот. Течет по груди, по спине. Рубаха промокла. Подштанники промокли. От порывов ветра белье, как холодный компресс, прилипает к телу. Глаза слезятся, с носа капает, зубы стучат, лица посинели, как у покойников. Жара, холод, даже снег, все что угодно – только не дождь.

Капо скрылся в будке.

Надо во что бы то ни стало стряхнуть с себя оцепенение, преодолеть желание забиться куда-нибудь в дыру, на подобие вымокшего зверька.

Вдруг меня осенила мысль, и я запел, сперва тихо:

Победа нам с песней...

Французы подняли головы. Морис подхватил чуть погромче:

...открыла заставы...

– Подтягивай, ребята! – крикнул Шарло. И сам запел:

Нас грозная вольность ведет...

На этот раз все с воодушевлением присоединились:

От Юга до Севера воинам славы
Труба возвестила: вперед!

Глаза загораются. Мы поем теперь полным голосом.

Обе наши французские бригады шагают в такт песне, перенося камни в кучу.

Останавливаться на полпути, начав так хорошо, не стоило. За «Песней отправления» последовала «Марсельеза», затем «Карманьола», «Монтаньяры» и весь известный народный репертуар.

Проревела сирена.

Уже полдень. Не может быть! Мы бросаем работу и бежим за супом.

Небо посветлело, дождь почти перестал. Бледный диск неожиданно проступил за тучами.

– Ура! – кричит Шарло. – Вот и солнце!

Вечером, возвращаясь в лагерь, мы вправе сказать по примеру испанцев:

– Una victoria más!*

*Еще одна победа! (исп.)
* * *

Но такая победа не приходит сама. Мы знаем теперь, что за нее надо бороться. Мы уже многому научились за наше пребывание здесь.

Всего три недели, как мы в бараке № 16. Из 35 французов осталось 28.

Первым погиб тот самый старичок, о котором я уже рассказывал. Он вместе с нами спустился в каменоломню. Коммандофюрер, обратив внимание на его преклонный возраст и неприспособленность к физической работе, подозвал старика и спросил, кто он по профессии.

– Композитор.

Эсэсовец расхохотался и сказал:

– Ты слишком стар, чтоб научиться работать. Придется тебе здесь подыхать.

Вечером бедняга не мог без посторонней помощи подняться по лестнице. На губах у него выступила пена. На утро он умер.

Затем пришел черед трех рабочих-шахтеров, с которыми мы так и не успели познакомиться поближе.

– С инструментом обращаться не умеете, – заявили они нам с места в карьер.

Знатоки своего дела, они учили нас, как браться за камень, чтобы сдвинуть его с места. Эти крепкие, привычные к труду люди, казалось, смотрели на работу, как на развлечение. Их погубила собственная сила. Все трое кончили одинаково: с вечера жар, отсутствие аппетита, а наутро – уже остывший труп. Таков был итог двух первых недель.

За последние дни от флегмоны, начавшейся в результате побоев, умерли виноторговец, у которого нашли оружие, и подросток Пьер.

Шарантский крестьянин, целый год стойко державшийся в Роменвиле, сошел с ума. Старшина барака задушил его в уборной.

Теперь мы знаем: чтобы выжить здесь, надо беречь силы, как скряга бережет свои сокровища. Не попадать под удары и всегда быть начеку. Непрестанно, и днем и ночью, защищать положенную тебе долю еды и сна от того, кто стал здесь зверем.

Наша небольшая группа французов еще очень слаба, но, несмотря на потери, уже начинает крепнуть.

Нас восемнадцать коммунистов. Подпольная партийная организация создана. Я, Раймон и Сербер каждый вечер устраиваемся втроем на одном тюфяке и перед сном шепотом совещаемся.

В лагере Робер начал закладывать основы более крупной и широкой организации. Татав связался с представителями других национальностей. Всякий раз с помощью новых ухищрений мы ежедневно получаем несколько ломтиков хлеба, которые делим между собой на двоих или на троих, в зависимости от того, как это решается вне барака. Хлеб этот – добровольная дань неработающих товарищей, которые еженедельно уделяют кусочек из своей порции. Это все равно, что отдать часть собственной крови.

Эта помощь извне не могла распространяться на всех, иначе она оказалась бы неэффективной; поэтому мы решили создать в нашем бараке внутреннюю организацию взаимопомощи. Каждый из нас ежедневно уделяет одну-две ложки супа в пользу наиболее истощенного. Таким образом набирается котелок супа сверх положенного. Назначение происходит еженедельно путем голосования. Для начала единодушный выбор пал на Шарло.

* * *

Сегодня вечером никто из французов не отстал, подымаясь по лестнице; но бельгиец Жюль был очень плох. Его определили в штрафную команду за то, что он самовольно перешел работать на другое место. В первый же день его там избили. Мы с Шарло взяли его под руки, чтобы помочь взобраться по ступеням. Наверху он на несколько секунд лишился сознания. Мы встряхнули его. Он пришел в себя и улыбнулся. Спасти его может только помощь всего нашего коллектива. Шарло сам предложил это.

В лагере я встретил Робера. Он крикнул еще издалека:

– Сегодня прибыла партия французов – две тысячи человек!

Когда немного спустя мы уселись на полу в бараке, разговор, естественно, перешел на вновь прибывших.

Кое-кто, проходя по лагерю, узнал некоторые подробности: как говорят, среди вновь прибывших два кюре в сутанах.

Луи-Малыш, который на лету ловит всякие небылицы, заявляет с самым серьезным видом:

– Говорят, что Леон Блюм* тоже тут.

*Леон Блюм (1872–1950) – французский политик-социалист, премьер-министр Франции (в 1936–1937, в 1938).

– Леон Блюм? Да ты спятил, разве он сюда попадет, – сейчас же отзывается несколько человек.

– А почему бы и нет? – возражает Альбер.

– Потому что здесь лагерь уничтожения, – говорит Сербер, – а не тюрьма, где на всякий случай держат в резерве таких людей, как Блюм.

– А ты думаешь, Гитлер не был бы рад отделаться от него?

– Не знаю. Во всяком случае, если бы он хотел, ему бы это особого труда не стоило; а раз он этого не делает, очевидно, у него есть на то свои причины.

– Во всяком случае, Леон Блюм заслужил ненависть нацистов.

– Любопытно знать, так ли они уж его ненавидят. Что нас они ненавидят – это всякому ясно. А вот его – это еще вопрос.

Андре, по обыкновению, подлил масла в огонь.

– Представляешь его с носилками в руках! Не смеши. Лагери, вроде Маутхаузена, не для таких господ, как он!

– Они учреждены для всех антифашистов.

– Да, – говорит Раймон, – такие лагери учреждены для истребления антифашистов, но Блюма здесь нет. Они учреждены для истребления евреев, но Блюма здесь опять-таки нет. Зато мы – здесь. Может быть, мы здесь и подохнем, а вот он нет.

– Ну, а что ты скажешь, если он тоже окажется в лагере?

– Прежде всего, я поверю только собственным глазам, а если он и окажется здесь, то можешь не сомневаться, он будет жить совсем не в тех условиях, что мы с тобой.

В то же мгновение мы услышали за окном стук деревяшек. Человек сто со свежеобритыми головами возвращались после душа во главе с тем же старшиной барака, который принимал нас в день нашего прибытия сюда. Через открытые окна нам видно, как они проходят во двор барака № 17 и по команде выстраиваются.

Мы крикнули им:

– Эй, друзья, – французы?

– Французы.

Ни одного знакомого лица.

– Откуда?

– Из Компьена.

Я осторожно подхожу к окну и спрашиваю у ближайшего:

– Есть среди вас известные деятели?

Он таращит на меня глаза и отрицательно качает головой, затем, вдруг спохватившись, говорит.

– Как же, есть! Мэр большого города и ответственный профсоюзный работник*, но с ними тоже не церемонятся, они такие же, как и мы.

*Луи Крессон, мэр города Исси-ле-Мулино, и Беллюг, бывший секретарь профсоюза швейников; оба впоследствии умерли в Маутхаузене.

Как мы, – это значит, что и им придется пройти каторжную выучку.

По сравнению с ними мы старожилы.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Thursday, 05-May-2016 05:55:42 MSK
Google