Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Жан Лаффит: «Живые борются»

Перевод с французского. Москва: «Иностранная литература», 1948




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




В неизвестность


Купе III класса, на окнах решетки. Нас восемь человек, скованных попарно. Жандарм запирает дверь, сухо щелкает замок.

Последним со своим товарищем по оковам входит Шарло. Шарло двадцать лет. Белокурый. Голубоглазый. Прекрасные зубы. Он запыхался, но улыбается, он рад, что с нами.

– Я шел за тобой. Знаешь, как спешил, боялся отстать. Платформу оцепили, чтобы не подпускать народ. Я шел с поднятой головой. Я был горд.

– Ruhe!*

*Молчать! (нем.)

Гестаповец постучал в окно и пригрозил револьвером.

Как только он повернулся к нам спиной, Альбер, товарищ Шарло, понимающий по-немецки, прошептал:

– Не всыпаться бы. Это тебе не вермахт, как в Роменвиле. Это густопсовые.

Да, это густопсовые. Я сижу у окна, выходящего в коридор, там расхаживают люди атлетического сложения с автоматами за плечом. На них зеленые с иголочки мундиры, в руках запасные наручники.

Один из них с шумом распахивает дверь. Он снимает наручники, сковывавшие нас попарно, но тут же сковывает каждому из нас обе руки вместе. Так еще неудобнее.

Луи-Малыш протянул руки, чуть расставив кисти.

– Was?*

*Что? (нем.)

Немец со всего размаха ударил его кулаком в лицо и еще туже подкрутил наручники.

Луи-Малыш побледнел, но не шелохнулся. Губа у него разбита в кровь.

Для начала недурно!

Должно быть, уже вечер. Поезд идет больше двух часов, но нам ничего не видно. Шторы давно спущены. Нас слепит яркий свет. Спать невозможно. Мы задыхаемся от жары. Наручники впиваются в тело; при малейшей попытке ослабить их – боль только усиливается. Можно дойти до исступления, лишиться рассудка.

Шарло, сидящий напротив, бледен как смерть, но он не жалуется и каждый раз, как я смотрю на него, через силу улыбается.

Мы обливаемся потом. Воздуха не хватает. Я вспоминаю, как бывало, путешествуя, мог выйти в коридор, свободными от оков руками опустить оконную раму и дышать ночной прохладой. Неужели нам было доступно такое наслаждение, и мы не ценили его?

Но вот к невыносимой духоте, тисками сдавливающей нам голову, прибавилась новая мука – нам надо удовлетворить естественную нужду.

По нашей просьбе Альбер подозвал конвойного, не спускавшего с нас глаз, и попросил проводить нас в уборную. В ответ мы услышали:

– Später, in der Nacht!*

*Попозже, ночью (нем.)

Я слежу за движением часовых стрелок. Как тянется время! Еще и полуночи нет.

Потом, словно и этого было мало, меня начинает мучить жажда. Скоро ли можно будет глотнуть воды? Удовлетворение этих двух потребностей кажется нам верхом блаженства.

Но надо ждать, все еще ждать.

В два часа, наконец, наступила желанная минута. Одна за другой отворяются двери.

Люди бегут по коридору и сейчас же возвращаются. Наша очередь. С нас снимают наручники, подгоняют:

– Schnell, schnell!*

*Живо, живо! (нем.)

У открытой двери уборной стоит солдат и торопит нас:

– Schneller, schneller!*

*Живее, живее! (нем.)

Все. Напиться не удалось никому. Придется терпеть до рассвета.

Около восьми утра поезд остановился. Нас вывели и пересадили в другой состав. Мимоходом я успел прочитать: Трир. Это трирский вокзал. Мы в Германии.

Нас пятьдесят пять в одном вагоне. Вагон очень длинный, длинней обычного. Вещи нам оставили. Можно ходить, разговаривать, курить, прилечь. После вчерашней ночи это кажется верхом комфорта, на который мы не смели и рассчитывать. С обоих концов – по большому купе. Там разместилась наша новая стража. Рожи у них как будто не такие бандитские, как у прежних конвоиров, но с двух противоположных углов вагона на нас смотрят два ручных пулемета, поставленных на столы. Дамоклов меч, долженствующий напоминать нам о действительности. Впрочем инструкции даны вполне определенные. Альбер переводит:

– Запрещается касаться дверей и оконных решеток. Запрещается выходить за пределы отведенного нам пространства. При всяком нарушении приказа часовой будет стрелять без предупреждения.

Мы никак не могли предположить, что наше путешествие будет проходить в таких условиях. Мы рассчитывали, что нас запрут одних в телячий вагон. Такая перспектива давала надежду на побег. Нужно только, по словам Андре, выломать доску и упасть на путь определенным способом. У одного из нас была ножовка. Несколько человек – и я в том числе – твердо решили рискнуть, но риск очень возрастал ввиду того «особого внимания», объектом которого мы оказались.

В полдень нам дали по черпаку супа из кормовой брюквы. С голоду горячий суп, в котором плавало несколько картофелин, показался нам восхитительным. Для многих это был единственный светлый момент за все наше путешествие. Во всяком случае, это единственное воспоминание, оставшееся у нас о городе, который в IV столетии слыл «вторым Римом».

Мы снова катим в неизвестном направлении. По положению солнца я заключаю, что мы едем на юго-восток.

Мы впятером: Луи-Малыш, Андре, Раймон, Шарло и я, улеглись рядышком, чтобы согреться. Шарло положил голову мне на плечо. Он спит как младенец. Но этот младенец встал на место отца, арестованного немцами. Этот младенец уже дрался с оружием в руках с врагами родины. Этот младенец организовал у себя в городке в департаменте Сены-и-Уазы группу партизан.

Ночь прошла. Должно быть, я спал. Но нам было очень холодно.

– Ну вот мы и вознаграждены за то, что задыхались от жары вчера ночью, – философски заметил Андре.

Симон, от которого ничто не ускользает, по каким-то ему одному известным признакам определил, что мы проехали Нюрнберг. Симон был учителем и принадлежал одно время к партии социалистов; согласно декрету Даладье его уволили за участие в забастовке 30 ноября 1938 года. Историю его стоит рассказать.

В начале оккупации он был доверенным лицом одной торговой фирмы. Желая послужить родине, он в течение нескольких месяцев тщетно пытался связаться со своей партийной организацией. В конце 1941 года, потеряв всякую надежду, он вступил в группу «Вальми».

Для боевого крещения ему поручили бросить бомбу в занятую немцами гостиницу в центре города. За закрытыми окнами немецкий оркестр ждал первого взмаха дирижерской палочки. Барабанщик, увидев Симона, распахнул окно. Симон воспользовался случаем, вытащил из портфеля бомбу, бросил в немцев и спокойно сел на велосипед, который он оставил на тротуаре. В суматохе, последовавшей за взрывом, наши товарищи, которым была поручена охрана, видели велосипедиста, который, вычерчивая какие-то немыслимые зигзаги, невозмутимо ехал посреди улицы, не обращая внимания на свистки и крики. Это был Симон, выполнявший самую трудную для него часть задания: он впервые в этот день сел на велосипед. Во всей этой истории он гордился только одним: тем, что показал такой «класс» велосипедной езды.

А сейчас Симон посматривает на ручной пулемет и как будто что-то прикидывает в уме. Его друг, Сербер, бывший его командир, шепчет ему что-то на ухо. Я догадываюсь, о чем они говорят.

В десять часов гестаповец в штатском, по всей вероятности ответственный за наш эшелон, построил нас в два ряда. Нас ожидал приятный сюрприз. Каждому дали по два ломтика хлеба. Но радость наша была преждевременной; мы еще не знали этого человека.

Не успели раздать хлеб, как наш новый конвоир раскричался, делая вид, что он страшно разгневан, и вызвал переводчика.

Альбер перевел:

– Он говорит, что не хватает двух кусков хлеба и что их взяли из купе.

– Как же это может быть, туда ведь никого не пускают?

Гестаповец настаивал на своей грубой лжи, подкрепляя ее доказательствами на манер волка из известной басни.

– А я говорю, что хлеб взяли.

Ни звука в ответ.

– Раз одной порции нет, значит кто-то взял.

Молчание.

– Один из ваших товарищей останется без хлеба, потому что среди вас есть вор.

Это было уже слишком. Из рядов вышел человек и протянул два своих ломтика хлеба.

– Если одной порции не хватает, я отдам свою.

Полицейский посмотрел на него с удивлением.

– За что арестован?

– Я коммунист.

– Kommunist! Gut.*

*Коммунист! Отлично (нем.)

Он подошел к Шарло.

– Und du?*

*А ты? (нем.)

– Коммунист.

Немец подумал и сказал что-то окружавшим его солдатам, они расхохотались. Потом он обратился к нам с краткой, но своеобразной речью.

Смущенный Альбер перевел ее нам дословно под дружный гогот охраны.

– Коммунист обязан делиться всем, что имеет. Поэтому находящиеся здесь коммунисты обязаны отдать половину своего хлеба товарищам. Пусть все коммунисты выйдут из рядов и построятся в конце вагона.

Сорок человек выступили вперед и в полном порядке выстроились, где им было указано.

Смех прекратился будто по волшебству. Теперь, как бы ни изощрялся немец, победили мы.

Явно раздосадованный, он прошел по нашему ряду и у каждого отрезал по пол-ломтика, а затем велел раздать этот хлеб деголлевцам.

*Деголлевец – член возглавляемой де Голлем организации «Свободная (позже — „Сражающаяся“) Франция».

У нас еще уцелела кое-какая снедь из роменвильских посылок. В нашей группе Раймон ведал чемоданом с драгоценным грузом: две банки горошка, полбуханки хлеба, коробка сардин, коробка рыбных консервов, две плитки шоколада, пряник, несколько печений и шесть сырых картофелин. Вот все, что осталось от посылок, полученных в Роменвиле четырьмя товарищами и разделенных поровну на девять человек. Другие группы, образовавшиеся при отъезде, располагали примерно таким же количеством продуктов.

До сих пор Раймон был непреклонен, он берег запасы про черный день. Раймон тщедушен и по натуре застенчив, но энергия у него необычайная, не раз уже проверенная на деле. До ареста он ведал весьма ответственным участком работы в подпольном аппарате коммунистической партии Парижского района. Большинству товарищей но эшелону приходилось сталкиваться с ним еще в Париже. Во время допроса он не проронил ни слова, чтобы не повредить возглавляемой им организации. Он еще не отошел после ужасных пыток в гестапо и дышал с трудом. Ему там поломали два ребра. Он так ослаб, что единственный из нас не чувствовал голода.

– У меня живот подвело, – повторял Андре со вздохом, от которого разжалобился бы и камень.

Я, со своей стороны, считал нецелесообразным оставлять еду про запас, когда неизвестно, что ждет тебя впереди. Кроме того, нас могли разлучить.

Мы собрались на совет, и аргументы в пользу немедленного уничтожения запасов без труда одержали верх.

– Слопаем все, – сказал Шарло, широко улыбаясь.

– Половину сегодня вечером, половину завтра, – предложил Раймон.

– Идет.

Жребий брошен. Мы выложили наши сокровища. Разделили по порциям. Остальные группы тоже приступили к дележке.

– Вот это да! – сказал Андре, и глаза у него заблестели.

Деголлевцы не решились последовать нашему примеру Они предпочли дождаться удобного случая, чтобы полакомиться втихомолку, не выкладывая своих запасов.

Мы старались продлить удовольствие. Когда в заключение нашего пиршества, я в качестве уполномоченного по куреву предложил выдать по сигарете на троих, меня единодушно поддержали. Я разделил свою с Шарло и Андре. Трубка дружбы! Что может быть дороже хорошей мужской дружбы?

Этой ночью мы спали лучше. Утром Симон определил: мы едем на Линц.

Тринадцатого марта 1938 года гитлеровские броневики двигались по этой самой дороге, идущей вдоль полотна. Нацисты вторглись тогда в свободную страну, чтобы покрыть ее сетью лагерей и тюрем, тех самых, в которые везут нас сегодня. В тот же день во Франции правительство г-на Шотана подало в отставку, дабы не брать на себя ответственности. Это было пять лет назад.

Деревья чуть зеленеют. В полях расцветают ромашки. Опять пришла весна.

В вагоне гестаповец в штатском, с которым мы сегодня уже имели удовольствие познакомиться, решил побеседовать с одним из наших товарищей. Мы подходим. Он приказывает переводить.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать пять.

– Ты женат?

– Да.

– Дети есть?

– Мальчик и девочка.

– А фотографии есть?

Товарищ достал из кармана карточку молодой женщины с ребенком на руках. Другой малыш, лет трех, уцепился за юбку матери. Мамаша улыбалась счастливой улыбкой.

Полицейский посмотрел на фотографию. Вежливо вернул ее владельцу и с непроницаемым видом заметил:

– Детей ты больше не увидишь. Оттуда, куда тебя везут, оттуда, куда вы все едете, не возвращаются.

Он повернулся к нам спиной и ушел. Товарищ сжал кулаки. Но охрана на посту.

– Такой хоть кого развеселит, – заметил Андре.

– Не отчаивайся, еще до них доберемся! – отозвался Шарло.

Аппетита это нам не испортило, и мы за обе щеки уписывали то, что осталось от вечернего пира. Сейчас не время предаваться воспоминаниям и раскисать, нам нужны все наши силы, чтобы твердо встретить ожидающие нас испытания. Мы проехали Линц. По мнению Симона, мы стоим на запасном пути в Санкт-Флориане.

Неужели нам предстоит провести еще ночь в вагоне? Чтобы убить время, мы стали рассказывать разные истории. После нескольких часов ожидания поезд снова тронулся; но путешествие длилось на сей раз недолго. Нам приказали складывать вещи.

Наконец-то мы добрались до места.

Андре ласково ткнул меня в бок.

– Сейчас увидим Дунай, Дунай увидим...








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Thursday, 05-May-2016 05:55:43 MSK
Google