Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Жан Лаффит: «Живые борются»

Перевод с французского. Москва: «Иностранная литература», 1948




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




Возвращение к жизни


– Как тебя зовут?

– Рене.

– Откуда ты?

– Из Роморантена.

– А сколько тебе лет?

– Тридцать.

– А как сюда попал?

– Долгая история.

– Ну, у нас времени хватит.

– Так тебе и вправду интересно?

– С удовольствием послушаю.

– Ну, тогда...

Больной, собиравшийся рассказывать, лежит на койке, придвинутой вплотную к моей. Это мой новый сосед. Он делит койку с югославом, все тело которого сплошь забинтовано. Настоящая мумия. За сутки бумажные бинты пропитываются гноем, и от них идет ужасное зловоние. К счастью, сейчас его нет – он ушел на перевязку, и мы можем спокойно поговорить.

– Итак, Рене?

– Ну, слушай. Прежде всего надо тебе сказать, что я слесарь. Отец работает кузнецом, и для своего возраста он еще и сейчас хоть куда. Он проделал всю войну 1914–1918 годов, и, прямо надо сказать, бошей недолюбливает,. Дед, он уже давно умер, представительный такой, седой старик, тот воевал в 1870 году. А я пошел на войну в 1940, если только это можно назвать войной. Когда нас разгромили, я вернулся на родину, чтоб не попасть в плен, и стал опять работать вместе с отцом. Я и живу в одном доме с родителями.

– Ребятишки есть?

– Есть, мальчонка четырех лет. Моя мастерская рядом с отцовской; надо тебе сказать, что старик у меня большой чудак, и врозь у нас дело лучше спорится. Вот раз приходит ко мне в мастерскую школьный товарищ, он электротехник, живет в нашем квартале, и предлагает с ним вместе работать: принимать оружие и боеприпасы, которые доставляли из Англии.

– А когда это было? – По-моему, в феврале 1943 года.

– А ты что ответил?

– Сказал, что в принципе согласен, но хочу поговорить со стариком. Вечером мы заперли двери, и я растолковал отцу в чем дело. Ну, жена захныкала, мать тоже. Отец, человек степенный, в делах серьезных никогда не спешит; в конце концов он сказал: «Ну, малый, надо браться, будь я помоложе, тоже пошел бы». Уходя к себе, он меня обнял. Это с ним не часто бывает. Да, может быть, тебе неинтересно?

– Что ты, что ты, очень даже интересно.

– Ну, сказано – сделано, через три дня товарищ, звали его Роже, зашел за мной, чтобы проверить меня на работе.

– Как так проверить?

– А вот как. Вечером мы отправились за город. Вез нас человек, мне незнакомый, потом я узнал, что это начальник Роже. Он отвез нас километров за тридцать. Приказано было взорвать мачту электропередачи в ста метрах от дороги. Начальник ждал нас у машины. Ну, это дело простое, подложили подрывные шашки, подожгли бикфордов шнур, а когда произошел взрыв, нас уже и след простыл.

– Вот это так. Во взрывчатке недостатка не было?

– Нет, хватило, даже еще осталось.

Мне вспомнилось, как наши ребята пытались вывести из строя мачту электропередачи в Парижском районе; кажется, это была первая диверсия такого порядка. Дело шло о линии высокого напряжения в районе Этамп. Операцию поручили двум группам, по три человека в каждой, но у них не было нужных материалов. Решили подпилить мачту у основания двумя ножовками. Пока одна партия работала, другая сторожила, но то и дело приходилось останавливаться и выжидать. Поблизости были дома и дорога. Провозились почти всю ночь. Они надеялись, что как только основание будет подпилено, мачта рухнет. Вероятно,они плохо рассчитали, столб не рухнул. На следующий день несмотря на сильный ветер, мачта все еще держалась, а их неудачное предприятие было обнаружено. Шесть человек потратили на это целую ночь, с риском для жизни, – и все зря.

Именно после этой неудавшейся операции я попросил Ромена раздобыть динамит. Через неделю он дал мне знать, что у него в укромном месте припрятано сто кило. Он сам ездил за ним в каменоломню в департаменте Сены-и-Марны, где, как он знал, был склад взрывчатых веществ. Действовать пришлось ночью, предварительно связав часового; впрочем, надо сказать, тот не очень противился.

Но, кроме взрывчатки, нужен был бикфордов шнур, детонаторы. За ними отправился другой товарищ в департамент Нижней Луары, на склад боеприпасов. Взрывом первой мачты электропередачи они по-рабочему ознаменовали первое мая 1941 года. Но для того чтобы позволить себе эту роскошь, не менее десяти наших товарищей не раз рисковали жизнью.

Однако пора вернуться к Рене, который продолжал свой рассказ.

– Я возвратился домой под утро в три часа, жена еще не ложилась, и у старика в спальне тоже свет горел. Они с матерью тут же встали, чтоб узнать, как все сошло, а потом отец принес бутылку вина под тем предлогом, что у жены моей покраснели глаза и ее надо подбодрить. Весь дом радовался.

– Славные люди!

– Что?

– Да ничего, продолжай.

– Ну, потом работа, конечно, пошла другая. Столбов больше я не взрывал. В общем один только раз и пришлось. Мы ходили по ночам на указанные нам участки подбирать оружие, которое сбрасывали на парашютах.

– Так вам на парашютах сбрасывали оружие?

– Очень часто. Всякий раз, как ночь была светлая, я знал, что придет Роже. И верно. Мы отправлялись на велосипедах за пятнадцать-двадцать километров.

– Вас только двое было?

– Нет, еще и другие. Нас всегда не меньше четырех-пяти человек собиралось. Я их знал, все из нашего квартала ребята. У одного был грузовичок, и он перевозил подобранное нами оружие.

И Рене рассказал мне, как доставлялось это оружие. Мне чудилось, будто я стою рядом с ним ночью среди пустынных низин Солоньи, и все мы ждем, прислушиваясь к приближающемуся рокоту мотора. Загораются три огонька, и вдруг в небе появляются белые призрачные силуэты. Мы пробираемся под деревьями, прокладывая себе дорогу в кустах. Работаем всю ночь в полном молчании, а утром возвращаемся домой до света. Да, все это тоже должно было давать людям чувство глубокого удовлетворения.

– А что вы с оружием делали?

– Вот этого я не знаю. Мы доставляли его на ферму, а потом его, верно, припрятывали где-нибудь на тайном складе. Знаю только одно: когда нас арестовали в 1943 году, большая часть складов была обнаружена немцами.

– Значит, все зря?

– Зря!

– Кто у вас был главным?

– В нашей бригаде Роже, но над ним стоял тот человек, что возил нас к столбу электропередачи еще в первую ночь. Была и женщина, только ее я всего раз и видел, как-то вечером, когда спустили парашютиста. Она его с собой увезла. Знаю только, что она была англичанка. И видно, особа важная, привыкла командовать и никого не боялась.

– А были у вас в районе коммунисты?

– Да, но нам запрещалось поддерживать с ними связь.

– А как по-твоему, не лучше ли было поделиться с ними оружием, которое вы получали?

– Ну конечно, лучше, я уверен, что они пустили бы его в ход, да только нас об этом не спрашивали.

– Видишь, Рене, если бы все такие люди, как ты, и все те, что сражаются у нас с немцами, объединились, тогда у французов достало бы сил самим освободить свою страну...

После этого разговора мы с Рене подружились. Каждый день он пространно рассказывает мне о родном городке, о соседях, о мастерской, о семье. Так я узнал, что него в столовой висит металлическая люстра – собственной работы – в виде большого паука, у которого вместо брюшка стеклянный шар. Я узнал, что в головах кровати у него ночник, изображающий уличный фонарь и бродягу, уснувшего возле мусорного ящика. Узнал, что жена у него хрупкая брюнетка, застенчивая и нежная. Я знаю теперь его дом, знаю родных, друзей, соседей, заказчиков, до мелочей знаю всю его жизнь. Рене самый обыкновенный француз, честный, работящий, мечтающий о спокойной жизни в домашнем кругу, но в то же время он не побоится умереть за родину. Я очень к нему привязался.

* * *

Сегодня утром Тони в своей записке сообщил мне две важные новости. Робер, которого увезли пять месяцев тому назад, вернулся в лагерь. Его возили в парижское гестапо на новый допрос. Сто одиннадцать дней просидел он во Френской тюрьме в одиночке. Сейчас его держат в карантинном бараке № 17. Он сильно исхудал, но Тони удалось наладить Роберу передачу – каждый день ему пересылали, как и мне, ломтик хлеба.

Затем шла другая новость – новость, которая могла помочь нам возродить к жизни многих людей, вселив в них надежду. Ленинград полностью освобожден от блокады. Это был подарок Сталину ко дню Красной Армии. Рене радовался как ребенок. Он просто ликовал.

– Ну, теперь конец. В этом году кончится?

– Возможно. Русские опять наступают и, надо думать скоро очистят всю свою территорию.

Но следовало сообщить эту добрую весть остальным, а также проведать моего приятеля Андрекса.

Андрекс – молодой инженер, с ним мы ежедневно ведем нескончаемые беседы. Он знал в лагере в Линце одного моего друга и теперь продолжал со мной длинные споры, начатые еще там. Мы вскоре обнаружили, что у нас одинаковые литературные вкусы и много общих интересов. Мы стали настоящими друзьями. Через него я познакомился с другими французами, и в том числе с Пьером.

Раз как-то, когда я упомянул номер моей камеры во Френской тюрьме, Пьер тут же рассказал, что в соседней камере сидел его лучший друг и что тот говорил ему обо мне. Человек этот, которого я отлично помню, был ревностным католиком. Иногда я слышал, как он распевал псалмы. В тот вечер, когда меня привели с допроса на улице Соссэ, он крикнул мне в отдушину:

– Я сегодня молился за тебя!

Я растолковал ему, что я неверующий, но он, зная что я коммунист, убежденно заявил:

– Ты и твои друзья вполне достойны, чтобы за вас молились, как за истинных христиан.

Пьер напомнил мне об этом разговоре. Он рассказал, что друг его умер с молитвой на устах. Пьер – тоже человек верующий и думает, что бог внял молитвам его друга и прекратил его страдания.

Я не разделяю этого мнения, но я полюбил Пьера за его искренность, за непосредственность, за присущее ему чувство собственного достоинства. Он, в свою очередь, очень удивился, увидев, что я отношусь с уважением к его религиозным убеждениям. Теперь он часто наведывается ко мне и ведет долгие разговоры, желая узнать, почему я так твердо верю в коммунизм. Я с большой охотой привожу ему свои доводы.

Андрекс радовался, глядя на нас с Пьером, но теперь стал упрекать меня, говоря, что я уделяю слишком много времени его соседу. Поэтому я в первую очередь иду к нему, сообщая по дороге новость другим товарищам.

– Радостные вести, Андрекс! Ленинград освобожден от блокады.

– Вот это здорово! Надо позвать Пьера.

Пьер осторожно влезает на второй этаж к Андрексу: он боится вызвать нарекания нижних жильцов, – а это может помешать нашему разговору.

– Слыхал новость? – спрашивает Андрекс.

– Да, русские нас спасают.

Пьер всегда вдумчив и ничего не говорит наобум. Еще долго толкуем мы втроем, потом я возвращаюсь на свою койку.

Есть у нас такая поговорка, что счастье в одиночку не ходит. Сегодня я склонен поверить ей.

После супа, гораздо более густого чем обычно, Андрекс пришел за мной. Видимо, есть еще новости.

У него новый сосед: француз, совсем еще юный, и прямо из Франции. Он был арестован 3 января в Шамбери.

Мы столпились вокруг него и засыпаем вопросами.

Новичок привез весьма важные и неожиданные для нас известия. В Альпах, в Бретани, почти повсюду организованы партизанские части, так называемые маки. Обезумевшие немцы то и дело устраивают облавы, чтобы локализовать движение, но ничто не в силах сдержать рост этой армии нового типа. Население в огромном большинстве всячески ей помогает. Подпольное радио передает коммюнике об успехах партизанской войны.

– Но что там за народ?

– Всякий. Рабочие, крестьяне, бывшие офицеры, даже женщины.

– А кого больше?

– Рабочих.

– А коммунисты есть?

– Да, коммунистов много, их больше всех. У них даже свои отряды, они называются ФТП. Они повсюду.

Я узнал все, что хотел. Задыхаясь от радости, я обхожу койки товарищей и рассказываю им то, что слышал. Исхудалые лица освещаются улыбкой надежды. Французы борются!

А я вспоминаю, как было положено начало этой борьбе. Скольких жертв это стоило. Вспоминаю первых бойцов. Вспоминаю людей, которых я знал и имена которых вряд ли сохранит история. Вспоминаю молоденького шахтера из Па-де-Кале, взлетевшего на воздух в октябре 1941 года вместе с железнодорожным мостом, который он взорвал собственноручно приготовленной взрывчаткой. Вспоминаю двадцатилетнего рабочего, погибшего 1 мая 1941 года у входа в цех одного большого парижского завода, чтобы дать уйти своему ответственному, призывавшему рабочих к борьбе. Вспоминаю первые группки из трех-четырех безоружных людей, которые покидали семьи и уходили из городов, чтобы начать борьбу с оккупантами. По большей части они исчезали бесследно, разве только имена их упоминались в списке расстрелянных заложников. И вот наступил день, когда группы, составленные из будущих полководцев, стали жить, одерживая верх над неприятелем, то есть убивали больше, чем теряли сами.

А между тем это было в то время, когда нам твердили на все лады: «Французы, храните спокойствие, запаситесь терпением, настанет день, и мы освободим вас».

Эти люди не стали ждать, и именно потому, что они не ждали, борьба вылилась в мощное народное движение Именно потому, что они пали, пришли другие.

И если теперь десятки тысяч французов с оружием в руках сражаются на захваченной врагом родной земле, значит, пример героев, которые сражались с самого начала, не пропал даром.

О них вспоминаю я сейчас, о них и о тех, чьи дорогие голоса первыми призывали нас к борьбе. Им моя благодарность.









Содержание книги
(текущая страница выделена красным)


О книге

Маутхаузен:

В неизвестность
Врата каторги
Обучение новичков
Опыт старожилов
Камни Маутхаузена
Ученичество
Вавилонская башня
Кошмары
Блаженные минуты
Часы отдыха
Преддверие смерти
Возвращение к жизни

Эбензее:

Продолжение будет






Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Thursday, 05-May-2016 05:55:43 MSK
Google