Назаров Илья Федорович: жизнь и творчество

Жан Лаффит: «Живые борются»

Перевод с французского. Москва: «Иностранная литература», 1948




Для комментирования можете перейти в группу в Фейсбуке:


Помощь сайту:
а) с яндекс-кошелька

б) с банковской карты




Врата каторги


– Los, los, raus!*

*Давай, давай, выходи! (нем.)

Конвоиры, которые до сих пор не проявляли особого рвения, вдруг как с цепи сорвались и прикладами погнали нас к выходу.

Шарло идет за мной.

Еще стоя на подножке, я заметил на платформе выстроившихся в ряд молодых солдат: эсэсовцы. Трое держат на поводке огромных догов.

Андре, спустившийся на перрон до меня, не знал, куда идти, и взглядом спросил эсэсовца, который нас принимал. Тот, ни слова не говоря, отвесил ему здоровую оплеуху и пинком дал понять, чтоб он присоединился к товарищам, уже собравшимся перед вокзалом.

Когда пришел мой черед, я прошмыгнул мимо эсэсовца, юный возраст которого меня поразил. На вид ему лет семнадцать, не больше. Высокий, черноволосый, черноглазый, с кошачьими повадками. Впоследствии мы его прозвали Черной Пантерой.

– Los, los, raus!

У одного нашего товарища из разбитой губы течет кровь. Все молчат. Кругом эсэсовцы.

Вокзал словно вымер. А публики много. Наш вагон прицепили на какой-то станции к пассажирскому поезду. Поезд еще не ушел. Пассажиры стоят у окна и глядят на нас пустыми глазами. Железнодорожные служащие молча делают свое дело. Можно подумать, что весь народ здесь глух и нем. Слышны только окрики конвойных, они выталкивают из вагонов замешкавшихся.

На доске на черном поле надпись: Маутхаузен.

– Fertig!*

*Готово! (нем.)

Нас выстраивают по пяти в ряд. Молодой эсэсовец, принимавший нас при выходе из вагона, пересчитывает людей. Считают уже четвертый раз. Он, вероятно, главный. На воротнике у него черные нашивки с двумя буквами: CC.

У других тоже черные нашивки, но с серебряным изображением черепа и двух скрещенных костей.

Гортанные выкрики, два-три повелительных жеста – и мы понимаем, что пора двигаться. Мы трогаемся в путь. По обе стороны колонны – ряд вооруженных эсэсовцев, впереди всех Пантера. Шествие замыкают три собаки Мы несем свой багаж. При мне картонка с бельем и почти пустой чемоданчик. Но некоторые с трудом тащат тяжелые и громоздкие вещи. Я шагаю во втором ряду, почти во главе колонны.

, Прямая асфальтированная дорога спускается к городу. Мы идем быстро. В окне привокзального ресторанчика я успел заметить человека, который подсаживался к роскошно сервированному столику, где уже сидел офицер. Я узнал в нем гестаповца в штатском, сопровождавшего наш вагон. Миссия его, вероятно, закончилась.

Мы приближаемся к городу. Кокетливые домики с островерхими крышами напоминают мне Эльзас. Темнеет. Загораются витрины.

– Halt!

Наша колонна останавливается. Мы кладем вещи на землю, радуясь передышке. Эсэсовцы вызывают переводчика. Как всегда, выходит Альбер. Он переводит взволнованным голосом:

«Сейчас мы пойдем по городу. Всякий, кто остановится или перейдет с мостовой на тротуар, будет пристрелен на месте».

Мы снова трогаемся. Жители жмутся к стенам домов. Прячутся в подъезды и провожают нас оттуда грустным взглядом.

Старуха, увидя нас, перекрестилась. Дети при нашем приближении прекращают игру. Лица у всех какие-то убитые. Ну и встреча!

Дойдя до конца улицы, мы увидели Дунай. Он совсем не голубой. Андре скорчил разочарованную мину. Река под стать погоде, хмурая. Сквозь деревья безлюдного парка мы смотрим на ее грязные волны. По главной аллее медленно прогуливается парочка, вероятно, солдат в отпуску с невестой. Девушка украдкой отвернулась, словно у нее не хватает духу взглянуть на нас.

– Schnell, schnell!

Наши конвойные обеспокоены. Уже смеркается.

Впереди колонны широкими шагами идет начальник. Кажется, он того и гляди пустится рысью. Мы едва поспеваем за ним.

Вот и окраина города. Коттеджи. Палисадники. Повеяло вечерней свежестью. Последнее, что запечатлелось в моей памяти, – это детское личико за приподнявшейся занавеской, и снова – дорога.

– Schnell, schnell!

Ритм ускоряется. Стиснув зубы, пересиливая боль в отекших руках, мы еле идем.

– Schnell, schnell!

Один из солдат отделился от конвоя, он расталкивает идущих и бьет кого-то по лицу. Затем еще одного и еще...

Как лошадь, почуявшая кнут, колонна после каждого удара ускоряет шаг.

Мы прошли километра два от вокзала. Медленно темнеет.

Снова остановка. Мы едва переводим дух. На сей раз нам дают гораздо более точные указания:

– До места еще пять километров. Привала не будет. Отстающих пристрелят на месте. Дорога идет лесом. Предупреждаем, что бегство бессмысленно. Всякого, кто попытается бежать, нагонят и растерзают собаки. Понятно? Отвечайте!

– Да!

– Громче и по-немецки. Здесь говорят по-немецки.

– Ja!

С нами перестали разговаривать по-человечески. Начинается дрессировка.

– Vorwärts!*

*Вперед! (нем.)

На наше несчастье дорога, ужасная дорога, выложенная булыжником, круто подымается в гору. Плохо дело. Во время остановки я успел положить себе в рот камешек, чтобы избежать колотья в боку. Это было очень благоразумно.

Согнувшись в три погибели, мы шагаем и шагаем. Однако нашим конвойным этого мало, они заставляют нас бежать. Андре, который шел позади меня, получил прикладом в спину. Ему, бедняге, опять не повезло!

Удары градом сыплются на тех, кто идет в крайнем ряду. Крики и дикий рев двадцати озверевших бандитов сопровождают наше фантастическое шествие. Собаки прыгают, натягивая поводки. Солдаты, вооружившись для удобства палками, с остервенением дубасят всех подряд. Палки взлетают и опускаются, и все вокруг, и мы сами будто несемся на какой-то бредовый шабаш.

Иногда темп замедляется. Сами конвойные с трудом переводят дух, но они быстро собираются с силами и стараются наверстать упущенное. Пантера идет длинными шагами, упруго ступая по камням; его явно забавляет эта дьявольская игра.

Я убеждаю себя, что раз другие прошли эти пять километров в тех же условиях, значит могу пройти и я. Я должен выдержать.

Позади меня кто-то уронил чемодан. Солдат схватил провинившегося за шиворот и, .награждая ударами, поволок в конец колонны.

А дорога все подымается и подымается. Вдруг я заметил, что Раймон, шедший бок о бок со мной, выбился из сил. Он прерывисто дышит, как гончая после долгого бега. Он изнемогает. Луна освещает наши искаженные лица.

Я взял свои вещи в одну руку, а другой, свободной, подхватываю его чемодан. Как раз вовремя. В хвосте колонны раздается выстрел и вслед за ним – жалобный крик. Нас гонят скорей, все скорей. А передо мной все та же дорога, которой, кажется, нет конца.

Сколько мы прошли?

Не знаю, но справа ели, окаймляющие дорогу, редеют. Подъем становится менее крутым, и вдруг на повороте мелькает огонек. Туда, очевидно, нас и ведут. Дорога теперь прямая. Остается каких-нибудь пятьсот метров. Сто. Десять. Наконец-то!

Часовые. Мы останавливаемся. Шлагбаум подымается, и мы шагаем по направлению к широкому снопу света, вырывающемуся из темной массы строений, похожих на крепость.

Мы снова останавливаемся перед большими воротами. На арке распластался над свастикой бронзовый орел, огромный и уродливый. В воротах, куда я вошел одним из первых, кто-то сильным ударом сбил с меня шляпу, и я вижу, как Пантера топчет ее ногами.

Мы на вымощенном дворе. Поднимаемся по лестнице, опять перед нами ворота. Настоящая гранитная крепость.

Позднее мы узнали, что ее сооружение стоило жизни четырем тысячам людей. Узнали также, что дорога, по которой мы шли, проложена испанцами.

Мне рассказали, что на одном из булыжников, которыми вымощен этот путь, неизвестный испанец высек слова:

«Еn recuerdo de los tres mil espanoles que han muerto para construir este camino»*.

*В память трех тысяч испанцев, умерших на постройке этой дороги (исп).

Ворота медленно поворачиваются на петлях, и перед нами открывается ярко освещенная центральная аллея с бараками по обеим сторонам. У входа стоят два человека в полосатой одежде и равнодушно смотрят на нас. Каторжники. Просто не верится. Мы на каторге.

* * *

Нас собрали у какого-то здания. Пересчитали. Пятьдесят четыре. Одного не хватает. Но нацистов это не волнует. Не хватало старика, владельца ресторана, у которого была явка партизан.

С нас струится пот, мы никак не можем отдышаться. Солдаты куда-то исчезли.

Остались только Пантера да оба каторжника. Каждый раз, как эсэсовец окликает кого-нибудь из них, тот поспешно стаскивает фуражку, обнажая бритую голову, и вытягивается в струнку. Ответы неизменно одни и те же...

– Jawohl! Jawohl! Это «jawohl» – целая поэма. Это безоговорочное согласие со всем, что сказано. Это и «да, конечно», и «да, как прикажете», и «да, слушаюсь» и «да, как вам будет угодно». Это рабское и унизительное «да». Французский язык не имеет ему эквивалента.

Один из каторжников обращается к нам по-немецки:

– Евреи есть?

Вперед выступает один из наших товарищей. Мы прозвали его доктор Парабеллум. Врач по профессии, он с первых дней Сопротивления вступил в партизанский отряд. Прозвищем своим он был обязан тому, что в походной аптечке, с которой он никогда не расставался, постоянно носил заряженный пистолет.

Человек в полосатой одежде смерил его взглядом, приподнял ему подбородок и сильным ударом кулака сбил с ног.

Молодой доктор с лицом, залитым кровью, поднялся с земли. Тут его ударил второй каторжник, и когда наш товарищ с трудом побрел на свое место, эти скоты самодовольно расхохотались.

А эсэсовец тем временем спокойно отделывал ногти. Над верхней губой у него чуть пробивался пушок. Прямо девушка с виду.

Мы ждем уже больше часа. Когда мы пришли, пот лил с нас градом. Теперь нас трясет, как в лихорадке. Дует ледяной ветер. От ветра вертится флаг над застекленной, похожей на маяк башней. Это центральный наблюдательный пост. Жестяной флаг скрипит, как старый флюгер. На нем две скрещенные кости и череп.

Пантера знаком приказывает нам спуститься по каменной лестнице, которая ведет в подвал. Сразу же поднимается неимоверная толкотня, так как оба наши стража, считая, что мы недостаточно торопимся, не скупятся на удары. Дрессировка продолжается. Нас загоняют в угол огромной жарко натопленной комнаты.

Мы должны по очереди подходить к столу, где нас заносят в список. Затем раздеться донага и пройти в другую комнату. Всеми этими формальностями ведают люди в полосатой одежде под надзором нескольких эсэсовцев. Я заметил, что Пантера, усевшись на стол, роется в чьем-то чемодане. Эсэсовец вытащил оттуда две плитки шоколада и преспокойно сунул к себе в карман. Окончив осмотр, он равнодушно отбросил чемодан и... по полу разлетелась пачка писем.

Мы переглядываемся.

– Правильно, ребята, сделали, что все слопали. Все равно отберут, – говорит Симон.

Моя очередь идти к столу. Я выворачиваю карманы, и меня заносят в список. Отныне я только номер 25519.

Перед другим столом я раздеваюсь. Одежду мою бросают в мешок, за исключением двух новых рубах, которые откладывают в сторону.

И вот я стою нагишом в соседнем помещении. Квадратная комната, стены в белых изразцах, пол выложен цветными плитками. Оборудовано по последнему слову техники. Это душевая. Здесь хорошо.

Меня взвешивают: 54 кило. Затем перехожу к доктору в белом халате, но с бритой головой. Он чех. Говорит по-французски.

– Ни на что не жалуетесь?

– Ни на что.

– Следующий.

Следующий, преподаватель истории, пожаловался на легкие. Доктор оглянулся и веско сказал:

– Не советую здесь об этом упоминать.

Теперь началось самое нелепое. Парикмахер из заключенных в несколько секунд остриг под машинку мою густую шевелюру. Я оглянулся и увидел Андре. Он был неузнаваем, невероятно смешон, но, очевидно, и я был не лучше, потому что он крикнул мне:

– Ну и оболванили же тебя!

– А ты на себя погляди!

Шарло вприпрыжку перебегает от группы к группе, и все потешаются друг над другом.

Смешнее всех, несомненно, наш бородач: преподаватель колледжа, с достоинством носивший свою великолепную черную бороду. Он смеется вместе с другими. Все люди, в сущности, дети.

За стрижкой следует прекрасный горячий душ. Согревшись, распарившись, мы забыли обо всем и мечтаем только о сне.

– Устроимся вместе, – говорит мне Шарло.

Но мы не знали, что нас ожидало.

Горячий душ неожиданно сменяется холодным. Мы невольно отскакиваем. Но в комнату врываются три обнаженных по пояс молодца с дубинками и загоняют нас обратно. Волей-неволей приходится стоять под ледяной водой. Мы прыгаем с ноги на ногу, но долго выдержать эту пытку немыслимо. Слышен только хохот наших палачей Минуты идут.

Затем под градом ударов мы с трудом проталкиваемся в узкую дверь. На чьем-то белом затылке алым пятном проступает кровь.

У выхода я получаю штаны, рубаху и деревянную обувь. Выбирать по мерке не приходится. Комната, где недавно толпилось столько народу, вымыта начисто. Только в углу, словно куча мусора, валяются Продавленные чемоданы, растоптанные картонки, порванные фотографии, какие-то бумажки. Там, должно быть, и карточка моей матери.

Я поднимаюсь по лестнице и бегом догоняю опередивших меня товарищей. Моросит мелкий холодный дождь. Мы щелкаем зубами; чтобы разогреться, хлопаем друг друга ладонями по спине.

Вот вынырнул Шарло с сигаретой в зубах. Он угощает и нас сигаретами, которые раздобыл у одного из арестованных, и потрепав меня по плечу, гордо заявляет:

– Для начинающих каторжников недурно обделываем делишки? А?

Звонкая пощечина и пинок в живот возвращают его к действительности. Это старшина нашего барака пришел с нами познакомиться.

– Ночью в лагере не курят, – заявляет он, хотя у самого во рту толстая сигара, украденная из какого-то чемодана. – Теперь вы будете иметь дело со мной.

Он спустился в подвал и вернулся только через полчаса. Мы вымокли, промерзли и дрожим всем телом.

– Nach Block!*

*В блок! (нем.)

Блок – это, должно быть, один из тех бараков, которые стоят вдоль центральной аллеи.

Деревянная обувь без завязок стучит па асфальту. К довершению несчастья, у меня в башмаке оказался гвоздь, и он впивается мне в пятку. Но попробуй, вытащи! Наш проводник отчеканивает по-военному:

– Eins, zwei, drei, vier…*

*Один, два, три, четыре… (нем.)

Решительно каждый немец – а наш старшина тоже немец – прирожденный унтер.

Вот и барак. Над дверью номер: 17. Через освещенный вход виден длинный коридор. Старшина стоит у порога. Передние уже входят, скинув башмаки и держа их в руке. Но, по-видимому, недостаточно быстро: старшина срывает с гвоздя плеть и подгоняет отставших.

Около меня старичок, потрясенный первыми испытаниями, умоляюще складывает руки.

Горе тому, кто здесь не борется. Старик умер первым.








Copyright © А. И. Назаров, 2009–2016


Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Дата последнего обновления: Thursday, 05-May-2016 05:55:44 MSK
Google